Она думала сейчас о коте Себастьяне, потому что не хотела думать об отце. Думала о том, как улыбался Себастьян. Думала о том, как ее отец любил разговаривать с ним, и как Себастьян улыбался, когда он щекотал коту мягкое, белое шерстистое брюшко. Да, он тоже был уверен, что Себастьян улыбался.
Сейчас она молилась: «Господи, не дай ему умереть, пожалуйста, дорогой Боженька, ну пожалуйста!»…
Около девяти часов вечера все трое встретились в кабинете Блума. Они пришли сюда, чтобы собрать все воедино, процедура, знакомая всем. Они должны были суммировать то, что узнали в отдельности, и тем самым выяснить, что узнал Мэттью.
Что он открыл? Какая частица информации привела к покушению на его жизнь? Или же, какая комбинация фактов ответственна за то, что подвела его к черте смерти? Где еще он был или мог быть перед тем, как в него стреляли?
Его календарь оборвался на вторнике, двадцать второго марта. Он был очень занят в тот день. В девять часов утра встреча с Эндрю Вардом, и другая встреча с Джоном Рафферти в полдень. Оттуда он направился в цирк…
Этого не было в его календаре, но Стедман сообщил об этой встрече Уоррену и Тутс, когда они разговаривали с ним вчера, а затем в среду он встречался сначала с Дженни Вард, а затем с капитаном Шульцем. Но звонил ли Мэттью кому-нибудь еще? Если да, то телефонная компания может и без судебного распоряжения изъявить согласие предоставить им перечень телефонных номеров тех людей, с которыми он разговаривал или из своего офиса, или из дома.
А между тем его деятельность после последнего телефонного звонка оставалась чистым листом. С кем еще он виделся или разговаривал между десятью часами утра в среду, двадцать третьего марта и пятнадцатью минутами одиннадцатого вечером в пятницу, двадцать пятого, когда кто-то выпустил две пули ему в плечо и в грудь?
Что еще он узнал, черт побери?
Открытие галереи было в самом разгаре, когда Мэттью пришел сюда немного позже девяти. Афиша гласила:
Длинная узкая комната была уставлена обычным для Калузы набором: вино, сыр, крекеры и заполнена состоявшимися и желающими состояться художниками, которые толпились у картин так, словно сам Пикассо почтил их честью своей персональной выставки. Дело в том, что художники подлинного значения редко показывали свои работы в Калузе. Максина Дженнингс была чудаковатой дамой лет шестидесяти с небольшим, которая рисовала только кошек.
Единственной кошкой, которую когда-либо любил Мэттью, был Себастьян.
Во всей Калузе был только один специализированный книжный магазин: там продавали «загадочные, научно-фантастические книги и комиксы». Мэттью заходил сюда незадолго до Рождества, надеясь найти там хороший роман «тайн» для Синтии Хаэллен, секретарши и доверенного лица фирмы. К великому ужасу, он обнаружил здесь целую секцию, посвященную сообразительным кошкам, которые раскрыли какие-либо тайны. Он бы проклял себя, если бы купил интеллигентной женщине роман о кошке-сыщике. Вместо этого он купил роман о разносчике писем, который раскрывал тайны в свободное от работы время. Когда он рассказал Блуму, что существует целая серия книг о кошках-детективах, пытающихся лишить полицию работы, Блум ответил, что обучит свою собаку пожирать их. Мэттью не знал, есть ли у Блума собака, но его чувства к кошкам были искренними.
Максина Дженнингс рисовала сообразительных кошек.
Следует отметить, что она и сама была чем-то похожа на кошку. Или, скорее, на одну из исполнительниц в мюзикле «Кошки», которые очень стараются быть похожими на кошек, но в конечном счете выглядят всего лишь как танцовщицы с кошачьими ушами и кошачьими усами. У Максины Дженнингс не было усов, а ее уши были скрыты массивной прической, которая придавала ей вид человека, пораженного молнией. Но она была длинной и гибкой, а ее зеленые глаза были густо подведены, чтобы выглядеть совсем кошачьими; одета она была в длинное серое платье с блестками, что соответствовало цвету ее волос. Она пользовалась губной помадой цвета пожарной машины и носила висячие красные гранатовые серьги. К тому же в правой руке она держала сигарету в красном мундштуке и выпускала клубы в уже и так накуренную комнату. Мэттью почувствовал себя словно на пожаре третьей категории.