Как раз в этом месте размышлений Шорнева, когда он уже поднимался обратно в свой номер с чайником, наполненным недокипяченной водой, ему встретилась Соня.
— А а, товарищ Соня! Как вы тут?
— Да это товарищ Озеровский просил меня зайти.
— Странно. Вы что же, работаете у Озеровского?
— Да нет, просто была у него. Ну и взяла поручение, так как все равно шла мимо.
— Вот доброе сердце. Помогите-ка и мне.
— В чем?
— Доклад пишу. А вы хоть грамотку мне выправите.
— Да как же? А у вас там не очень сложно?
Соня говорила просто. Глаза ее, черносливины, блестели и смеялись устойчивой природной добротой. Шорнев заметил, что она сильно похудела.
— Зайдите ко мне, — сказал он.
— Хорошо, если не помешаю.
— Когда станете мешать, выгоню.
— Только чтоб не поздно, а то могу не уйти, — и рассмеялась.
В небольшой комнатке Шорнева они пили исчерна-желтую жидкость, которую Шорнев, смотря по времени дня, утром называл кофе, а вечером — чаем. Шорневу казалось, что мысли о докладе в полном порядке спустились куда-то на нижнюю полку в резерв; а там, где они только что были, поместилась Соня. И конечно, он успеет поработать над докладом: ведь целая ночь впереди. К тому же в правом ящике стола только что полученные папиросы.
А сейчас перед ним — Соня. Девушка простая, без предрассудков. Не может быть, чтобы она не поняла его. Не может быть, чтобы он такой, каким сделала его сложная революционная жизнь, прошел мимо нее. Он не мог мыслить ее своей женой, но, с другой стороны, не мог между собой и ею желать других отношений, как таких, которые на старом языке назывались супружескими.
Соня как всегда была окружена сиянием доброты, которая излучалась из ее карих глаз и пряталась где-то в губах, особенно у верхней, немного приподнятой.
Строгость была только в зачесанных назад прямых белых волосах.
Впрочем, она казалась всегда немного холодной и отчасти какой-то такой, как воздух: он есть, а кажется, что его нет.
— Ну, когда же мы с вами будем основательно говорить? — спросил Шорнев.
— Когда угодно, хоть сейчас, — ответила она. И положила свои руки в его.
— Видите ли…
— О-о, — возразила она, — это опять, должно быть, разговор о любви, о новой жизни, о работе…
— Да, — сознался он. Бросил ее руки.
— Ах, зачем это? Ведь так и в старое время было. Где же новое, новое…
Пили чай. В тишине слышалось, как за стеной терли лестницу щеткой поздние уборщики. Изредка гудок автомобиля врывался в комнату.
— А зачем у Озеровского были? — спросил немного хрипло Шорнев.
Соня слегка покраснела.
— Зачем? — повторил Шорнев.
— Мне стыдно сказать, — ответила она.
— А все-таки.
— Видите ли, у моей подруги арестовали мужа. Она меня просила похлопотать. Я сама уверена, что он совсем невинен. Я его лично знаю еще со дней восстания. Это очень ценный работник в своей области, профессор Бордов. А из ЧК я знаю одного только товарища Озеровского. Я к нему и обратилась.
— Почему же не ко мне? Я немного тоже касательство имею, тем более этот Бордов из моей губернии.
— Ну, милый Никита, не сердитесь. Ну, как я могла к вам, — мягко сказала она. — Ведь это было бы использование нашей дружбы. Даже больше… Ведь вы же сами говорите, что, придерживаясь старой терминологии, мы «любим» друг друга. Не сердитесь, Никитушка.
Шорнев схватил ее… А она, как плеск волны морской, метнулась головой вниз, потом вверх и вырвалась, глядя на него своими сверкающими бесконечной добротой глазами, она была опять такая же, как тогда, в тот памятный день восстания. Никита опять обнял ее широко, по-мужицки. Она секунду была неподвижной, дала себя поцеловать, обманув этим бдительность Никиты. И когда он от ее близости, от поцелуя, слегка размяк и его сильные пальцы дрогнули, она со всей энергией оттолкнулась от него, выпрямив свои руки.
Никита встал, открыл окно. Душно было.
— Соня, — сказал он, — ведь тогда, в тот раз, борьба помешала нам.