А ночь томит и томит. В воздухе напряженность. Ветерок — страстное дыхание любовницы.
Я тихо прислонился к плетню. Смотрел в небо. И земля, и небо, и заходящий полумесяц, и звезды — все хорошо.
Звезды мечут искры, как глаза красавицы, и отражаются в ручье. Ручей сверкает за плетнем, и мне кажется, что из него вот-вот выйдут русалки. Выйдут белые, переливчато-нежные и заставят меня водить с ними хороводы.
— Кукареку! — пропел вдруг петух.
А мне почему-то вспомнилось из Евангелия: «И абие петел возгласи».
Легкая дрожь пробежала по спине. В нашем тарантасе много сена, пойду туда, уткнусь в сено. Может, и засну.
Едва только начал я шарить руками в сене, как ощутил что-то живое и теплое.
— Эй, парень, куда лезешь?
— Кто тут? — спросил я.
— «Кто»? Хозяйка, Матрена. В избе-то жарко, да и мужиков много. Духу напустили.
— А ты не любишь мужицкого духу?
— Знамо дело.
Мне понравился голос Матрены, и было очень приятно, что не видно ее.
Я стал усаживаться в тарантас как-то боком, неудобно, склонил голову на козлы и стал дремать.
А по спине между лопатками пробегал холодок.
— Слышь, парень, уйди, срамно тебе тут спать-то.
— Чего «срамно»-то? Чай, я не сплю. Посижу да и уйду.
Помолчали.
— Вы, видно, нездешние? Из городу? — начала Матрена.
— Приезжие.
— А сами чьи будете?
Голос у Матрены был сырой и грудной. Насколько я мог рассмотреть в темноте, она была накрыта овечьим полушубком, а лицо ее смотрело в небо. Лицо как будто худое и смуглое, а глаза блестящие, как тот ручей, что за плетнем.
Перебирая слова, как перебирает камешки морская волна, Матрена рассказывала мне, что вместе с мужем содержала постоялый двор, что теперь муж ушел в Красную Армию и что теперь всем делом заправляет она.
Мужик у нее был покорный, но почтенный… Поэтому ее на деревне звали «Матрена Семская», по мужу, Семену.
— Ноне надыть в город съездить, — заключила Матрена.
— На базар?
— Нет, какие ноне базары. То и дело конные разгоняют. Да еще, слышь, не русские, мадьяры, что ли. Нет, не на базар я. А вот тут присмотрела в одном доме у барыни рояль. Она ее на хлеб меняет.
— А что тебе в рояле-то?
— Как «что»? Глядишь — кто из заезжих поиграет. Да и в горнице будет по-настоящему.
— Видно, ты из богатых?
— Пока неча бога гневить. А только уж и голытьбы этой ноне развелось — пуще прежнего. Поди-кось вот по деревне — прямо которые дохнут с голоду. Недавно схоронили сына Прохора-Козла. Прямо ни с чего помер, не с болести, а от голоду: пошел во двор колесо чинить, сел на бревно под навесом, да так в одночасье богу душу и отдал.
— Что ж, стало быть, ныне хуже стало?
— Оно кому как.
— Ну да: ты вот себе рояль ищешь, а рядом люди с голоду дохнут.
— А кто в этом виноват? Они, они виноваты, мил человек, — баба даже вскочила, и глаза ее заискрились. — Вот энти, которые мякишу едят с соломой, они и виноватые. Где б стакнуться да сговориться — они ругаются. Мне что? Не мое это дело, а кабы я с ними была, я бы богатеев не стерпела. Виданное ли дело: ведь теперь республика. Когда же бедноте и отстоять себя, как не теперь? По совести тебе скажу, и богатеев бы я по шапке да и комиссаров бы не стерпела. Потому к делу мало способны, а все больше живность по дворам ищут. Вон вечор у нас тут драка была: Микита Шелкунов, богатущий мужик, свадьбу устроил; к нему пришли трое: милиционер Фомка, коммунист один да предсядатель из волости, Алексей Петрович. «Давай, — говорят, — налог денежный». А Микита Шелкунов и говорит: «От налога не запираюсь, а только давайте спервоначалу выпьем для-ради проздравления, как, дескать, на свадьбе». Выпили. Вот милиционер и говорит: «Хороший ты мужик, Микита, хоша и кулак. Жалаю, — говорит, — ослобонить от налога». А предсядатель ему: «Врешь! Ты ничего не можешь! Это я могу ослобонить», — полез на обоих: «Врете, — говорит, — вы оба, потому как у нас ячейка и вы под нами находитесь». — «Не верь, — говорит, — им, Микита Федотыч, — только я один могу с тебя налог сбросить». Слово за слово, а опосля в драку и — пошла писать!
Мне захотелось еще раз испытать Матрену, и я спросил:
— Что ж, выходит, при царе лучше было?
— Лучше ли, хуже ли, а только нам теперь его не надо. Теперь нам республику давай.
— А голод?
— Народ переможет, чай, не французы! Э-э, брат, загни другую загадку, а с этой мимо проходи.