Машина вздрагивала, щупала улицы, пыхтела и не могла разбудить ни единой души из тех, кто спал в домах. Мне вспомнились римские катакомбы, где по стенам темных подземных коридоров прикреплены к полкам скелеты. Вот и московские обыватели… Впрочем, завтра мы разбудим их. Завтра разбудим их, и для этого сегодня… сегодня вызовем огромную силу.
Мой сосед молчал и беспрерывно курил… Мы миновали Разгуляй.
— А что мы будем говорить солдатам?
— Не знаю: что скажется.
Машина два раза фыркнула и остановилась у казармы на Немецкой улице.
Часовой в длиннополой шубе спал, привалившись к закрытым воротам.
— Товарищ, открой ворота… Слышь, что ли!
Часовой проснулся, долго искал винтовку, вспомнил, что она в караульной будке, взял ее.
— А вам чего? — подошел он к нам, держа негнущимися рукавицами винтовку.
— Мы от Военно-революционного комитета, — сказал я.
Часовой промычал что-то непонятное.
— Так вот, мы должны говорить с товарищами солдатами.
— А вы кто? — опять спросил часовой.
— Большевики, понимаешь?
Часовой молча отошел от нас и, не говоря ни слова, стал, гремя ключами и замком, отпирать ворота.
Мы въехали во двор казармы. Часовой вскочил было на ступеньку автомобиля, заглянув нам в лица, потом, не торопясь, пошел закрывать ворота.
— Погодите, — сказал часовой.
— Товарищ, а нам надо бы с полковым комитетом поговорить.
— Не арестует ли он нас? — шепнул мне товарищ.
— Все может быть, — ответил я.
Мы постояли на темном дворе, пока часовой возился с воротами. Потом он опять, не говоря ни слова, повел нас в казарму. Мы прошли несколько огромных сводчатых комнат, где на нарах тесно, жарко спали солдаты. Один в дальнем углу бредил, выкрикивая какие-то слова команды. Эти огромные комнаты со спящими людьми вызвали опасение: а вдруг мы опоздали или пришли не по адресу? Ведь солдаты могут нам сказать, что они собраны в казармы с тем, чтобы пролить кровь там, на фронте, а не здесь, в глубоком тылу.
Такие идеи на митингах внушали солдатам эсеры.
Часовой подошел к двум спящим молодым солдатам.
— Эй, товарищ, вставай: тут от большевиков пришли.
— С комитету? — вдруг рванулся молодой солдат, вскочил и сел на нары.
Мы объяснили, кто мы такие. Он, как был, полуодетый, отправился с нами в маленькую белую комнату, в ней глаза слепил резкий свет большой лампы, привинченной к потолку. Молодой солдат, белокурый парень, сел за стол, обмакнул неумело перо в чернильницу и спросил наши фамилии.
Мы возмутились:
— Товарищ, какие тут записи? Будите товарищей солдат — и к Московскому совету!
Другой молодой солдат — широколицый, низенького роста, только что вошедший вслед за нами в комнату, — сразу нас понял:
— С боевыми патронами? — спросил он.
Получив от нас краткий ответ, он, не говоря первому ни слова, поддергивая на ходу незастегнутые штаны, побежал в солдатские дортуары, крича:
— Товарищи, вставайте на защиту Совета! Товарищи! Эй, Семенов, чего еще?..
Голос его, удаляясь, стал тонуть в неопределенном гуле голосов пробуждающихся солдат. Часовой пошел на свое место, а тот, который хотел было записать наши фамилии, сидел с растерянным видом, протирал глаза и пытался, должно быть, точнее себе уяснить, сон это все или не сон.
— Вы эсер? — спросил я его.
— Я к левому течению…
Мы не дослушали и перестали интересоваться тем, что он скажет, так как в комнату хлынул поток солдат, заспанных, полуодетых, босых. Они толкались, почесывались. Заполнили всю комнату, весь коридор, а дальше в сводчатых низких дортуарах виднелись все прибывающие головы, плечи, руки.
Я начал свою речь, призывая солдат выйти сегодня на заре к Московскому Совету для борьбы с теми, кто пытался в Москве защищать правительство, свергнутое в Петрограде. Вдруг я заметил, что мой приятель нырнул куда-то в солдатскую толпу и исчез в ней. Оглянувшись, я увидел, что стоявший сзади меня молодой солдат, хотевший было нас записать, тоже куда-то пропал. К столу подошел высокий солдат в серой папахе. Он был уже с винтовкой в руках. Дослушав мою речь, он, потрясая в воздухе винтовкой, заговорил сам.
Говоривший солдат лицом походил на Ивана Грозного. Глаза его горели вдохновением и призывом.
— Товарищи, идемте, — говорил он, — но офицеров с собой не берите: они предадут.
Я слышал, как где-то загремели затворы винтовок и кто-то хриплым, заспанным голосом крикнул: