Ноа передал ей первое яблоко вместе со шляпкой, второе — когда вернул платье, которое она оставила в «Уайтсе». Сейчас он предлагает ей третье золотое яблоко. Точно так же, как говорится в легенде.
Августа посмотрела на него. Но если Ноа и считал третье яблоко важным, он не сказал ни слова. Вместо этого он начал резать хлеб и сыр на маленькие, как раз на один укус, треугольнички. Глядя на него, Августа задумалась над тем, откуда взялся небольшой шрам на его руке, который она заметила. Она подумала, что волосы, упорно пытающиеся упасть ему на глаза, придают лицу Ноа ребяческий вид. Она перевела взгляд на губы, и все мысли о ребячливости испарились. Лорд Ноа Иденхолл был мужчиной. Мужчиной, непохожим ни на кого другого. Но осмелится ли она довериться ему?
Он поставил на стол небольшую фарфоровую тарелку, и Августа, взяв маленькую яблочную дольку, начала тихонько жевать её. Они сидели за огромным столом, расположенным в центре кухни, и смотрели, как Пан слизывал последние капли молока с тарелки. Оба они молчали о том, что произошло между ними, словно боялись, что слова могут заставить волшебство проведённых вместе минут исчезнуть, могут навсегда уничтожить красоту, сотворённую их разделённой страстью. Августа только подумала, что исчезни её мир завтра, она будет знать, что прикоснулась к самому настоящему волшебству.
— Миледи?
Она повернулась к Ноа.
— Я и правда думаю, что, учитывая обстоятельства, вы без сомнения можете обращаться ко мне по имени.
— Августа, вы извините меня? Мне надо кое-что сделать.
— Разумеется.
Поднявшись по лестнице, он покинул кухню. И сразу же после того, как он ушёл, Августа услышала на улице звук подъехавшего кэба. Она подошла к подвальной двери, через которую проникла в дом и которая была всё ещё немного приоткрыта, и поднялась по небольшой лесенке на улицу. Наёмный экипаж, который привёз её сюда несколько часов назад, вернулся и ждал её. Как в сказке про Золушку, пробили часы, и её волшебная история, случающаяся один-единственный раз в жизни, подошла к концу. Августа развернулась и спустилась вниз на кухню.
Ноа уже вернулся, в руке у него было что-то зажато. Лист бумаги. Он протянул его ей.
— Полагаю, это принадлежит вам.
Взяв свой лист с цифрами, она спокойно убрала его в ридикюль.
— Благодарю вас.
Мгновение он молчал, а затем спросил то, что она знала, он спросит. Но надеялась, что всё-таки не станет.
— Что это такое, Августа? Что означают эти цифры?
Она посмотрела на него. После того, как Ноа сделал ей наиболее ценный для женщины дар, ей не хотелось ничего другого, только разделить с ним всю себя. Ей хотелось рассказать о своём детстве и узнать о его. Он никому не показал её записи, сохранил их в тайне. Ради неё. Он не отнёс их к лорду Белгрейсу, как она боялась. Безусловно, она может довериться ему, разве нет?
Но даже думая так, Августа слышала, как у неё в голове звучит осуждающий голос лорда Эвертона:
«Вы можете стать первой женщиной, Августа… но только если они не узнают об этом… не доверяйте никому…»
— Я не могу вам сказать. Мне жаль.
Ноа нахмурился, тень разочарования легла на его лицо.
— Разве то, что мы только что разделили, ничего для вас не значит?
— Разумеется, значит. Значит очень многое. Но то, что было между нами, не даёт вам права вмешиваться в мою жизнь.
Ноа уставился на неё, его разочарование превратилось в гнев.
— Всё это прекрасно, миледи, но, молю, скажите мне, что вы станете делать, если в результате разделённого нами будет ребёнок?
Эта мысль заставила Августу остановиться. Она даже и не думала о возможности появления ребёнка.
— Я не допущу, чтобы моего сына или дочь заклеймили как бастарда, Августа.
— Я тоже не допущу этого.
— По крайней мере, в этом вопросе вы ведёте себя разумно. Когда у вас было последнее месячное недомогание?
Августа была поражена тем, что он откровенно обсуждал с ней такой вопрос. В доме Брайрли, хотя в основном там жили женщины, никогда не упоминали об этом.
— Когда придёт время, милорд, я сообщу, есть ли у вас причины для беспокойства. А сейчас я бы хотела покинуть вас. На улице меня ожидает экипаж.
Схватив её за руку, Ноа резко повернул Августу лицом к себе. Его глаза сверкали ледяным непрощением.