— Я за сетью, — оттолкнув лодку, сказал Олег.
Из камышей, со своих гнездовий, поднялись чайки и принялись хрипло, визгливо кричать над ним и ронять на лету белый помет.
Нюра подошла к воде и, встретив Олега, кинулась смотреть рыбу — там были золотистые караси и лини.
— Я вот этого карасика выпущу, он совсем маленький — одна голова. На уху нам хватит.
— Что-то ты вдруг стала жалостливая.
— Все счастливые люди, наверное, жалостливые.
— Ну давай твоего карасенка, отпущу в воду.
Олег снял котелок с чаем и, обстругав ножом несколько веток, стал готовить шашлык из карасей с чесноком и луком. Он ждал, пока караси подрумянятся, затем снимал их в тарелку и, полив майонезом, закрывал сверху и ставил на слабые угли.
...Нюра улыбнулась и, увидев, что осталось идти всего четыре километра, повеселела.
— Эх ты-ы, — сказала она луне, — все не можешь выбраться из-за туч. А я вот иду, иду... Шагаю...
И еще вспомнилась Нюре другая ночь...
Весь день, вечер и ночь прошли для Нюры в беге вокруг печи, от железнодорожников на склады и обратно. И лишь под утро спало напряжение — разбрелись, кто в красный уголок, кто в разнарядочные.
Нюра еще сидела на скамье, положив рядом суконную куртку, а Фофанов, потушив свет, все ползал по длинному столу перед замызганными скамейками в разнарядочной. Он собирал папки с приказами, чтоб соорудить изголовье. Тут и вошел Пегов.
— Безобразие, — горячо сказал он. — Нюра Павловна, думпкары-то так и не поставили. Как ремонт, так ругань с железнодорожниками. Завтра буду директору докладывать...
— Не надо, — вяло сказал Олег Кураев, — давайте вздремнем немного. День будет ой-е-е...
— А я что говорю? — Пегов подошел к Кураеву, сел на теннисный стол. — Ну-к, подвинься.
Кураев поднялся, слез со стола.
— Куда ты?
— А я, Никита Ильич, ночью дрыгаюсь.
— А днем? — засмеялся Пегов.
— Тоже.
— Никита Ильич, может, мне сейчас сходить на станцию? — спросила Нюра.
— А, бесполезно. Можно утром.
Нюра встала, раскинула куртку на пол у батареи, легла. От батареи веяло теплом, пахло мокрой пылью, вымытым полом.
Когда проходил состав, здание подрагивало, качалось. Под окном стоял башенный кран, и, когда разворачивалась стрелка, в окно бил яркий свет прожектора, Нюра видела на стене разнарядочной стенд с плакатами: как нужно держать резак и куда бить слесарным молотком. А за стенкой шла реконструкция второго мартеновского цеха, строители работали днем и ночью — видать, тоже поджимал план.
«Надо заснуть», — приказала себе Нюра и зажмурила глаза. Но стали наплывать то девятая печь и вся суета возле нее, то седьмая с обвалившимся сводом, то восьмая с ушедшей плавкой. И целый день — мастер туда, мастер сюда, мастера зовут во-он туда, а людей не хватает. Приехал директор.
— Товарищи, надо закончить девятую печь. Премию обещаю, — и как вертелся перед директором Фофанов, елейно говорил:
— Хорошо, Сергей Иванович, все, все сделаем... Не беспокойтесь... Сергей Иванович...
Нюре было стыдно за заместителя, отводила глаза и краснела. Директор собрался уходить из цеха, Фофанов приотстал и, делая важное лицо и закинув руки за спину, прошипел:
— Слышали? Чуть что, головы снесу... — и побежал вслед за директором.
Рабочие остались на вторую смену, мастера на третью.
— Тебе опять везет! — встретившись в пролете возле печи, сказал Олег.
— Почему везет?
— Говорят, тебе хорошую премию дадут.
— За что?
— Тыщи наэкономила за счет старого кирпича.
— Я всегда экономлю. Потому что каждый день хожу мимо отвала и вижу, чего только туда не сваливают. Что там тыщи! Миллионы завалили!.. Слушай-ка, мне мартеновский механик кран не дает...
— А этот что?
— Сломался. Он мне говорит: «Иди ты к рыжей Фене!» — и убежал. А мне надо подать на свод штырьки и пластинки. Там чуть-чуть осталось. Попроси его, а? Все равно же свое оборудование будешь убирать, а я тебе сейчас же пригоню платформу.
— Тогда попрошу.
— А премия, это хорошо! Лодку купим!
Он глянул насмешливо:
— Ну-у!..
— Лавочкин здорово ругал? — спросила Нюра, не заметив усмешки.
— Ругал — не то слово. Он ругать не умеет. Он — орет... Я тоже орал. «Во-он! Во-он! — он мне сказал, но «сказал» это тоже не то слово. — Ви-игоню-ю!» — он мне добавил. И меня из кабинета унесло, как осиновый листик. В акте записали: «Виноват пострадавший...»
— Олег, у тебя жена здесь?
— А что?
— Я была у твоих мастеров — просила слесаря. Зазвонил телефон. Я подняла трубку и спросила: «Кто спрашивает?» — «Кураева», — она ответила. Я сказала, что ты на печи, и спросила, что тебе передать. «Спасибо! Не нужно», — сказала она и повесила трубку.