— Мой! — вдруг захныкал Пека.
И, видно, лошадиный бог внял его чистым слезам. Нежданно-негаданно неказистая пегая «двойка» не только обставила мою гнедую «тройку», но и показала хвост княжеской каурой «пятерке».
Кон Белон охнул и схватился за сердце.
— Тайфун! Что ты со мной делаешь? Уступил какому-то Урагану!..
— Обскакал! Обскакал! — ликовал Пека, впившись в пегого скакуна своими зелеными глазищами.
А мне мерещились болотные глаза его мамы. «Ах, Иван Иваныч, у нас юг!»
Трибуны стонали от восторга.
— Ты г… г… гений! — клялся Петушку юноша с рыжеватыми баками.
У нас на глазах он схватил Пеку за ручонку и пытался утащить вместе со счастливым билетом к заветной кассе. Опомнившийся князь ласково взял юношу за белоснежную грудь.
— Старик! Иди и в жокеи, в лицедеи, в святые апостолы, но не смущай младенца! Несчастный тотошник! Сгинь!
— Г… г… гуд бай!
Рыжеватые баки испарились.
— «Двойка», Пека, это перевернутая «пятерка»! — уверял счастливчика Константин Сергеич. — Полсбора наши! Петушок! Ты напоминаешь мне маленького Костика. Устроить тебя в школу для особо одаренных? А?
— Не!.. — мальчуган испуганно замотал головой.
Наш гений увлек его к окошечку кассы, совсем позабыв про меня.
— Граждане, пропустите! Товарищ кассирша, выдайте моему малышу… Сколько там положено за Урагана?
Очкастая дама за глубоким окошечком покачала головой:
— Не положено.
— То есть как? — свистяще прошептал Константин Сергеич. — Вы что — не узнаете?
— Узнаю, товарищ Белоневестинский.
— Так примите и дайте!
Дама беспомощно развела руками:
— Я что! Установка.
Тут к окошечку протиснулся я.
— Князь! Не будем мелочными! Пожалейте даму. Разве ей легко разглядеть из этой амбразуры? Может, ваш Ураган не пришел!
— Пришел… — дама вздохнула.
— Моя «двойка» всех обскакала! — клялся Пека.
— Обскакала, — согласилась очкастая дама. — Только в дороге облегчилась. Вон видите наш работник убирает совочком ее яблоки. Следовательно, живой вес вашей «двойки» стал меньше всех ее соперниц. Судьи не зачли.
— Ну погодите! — Кон Белон, позеленев, задыхался. — Я вам припомню эти яблоки! Я вам оформлю! Ж-жик!..
Пока художник рвал и метал, Пека куда-то исчез.
— Все снюхались! — не унимался Кон Белон. — Жокеи, тотошники, судьи!..
— Пожалейте эту лошадиную стрелочницу! — взмолился я. — Вы же, черт побери, мужчина!
— Верно! — опомнился добрый князь. — А где же Петушок? Пека! Пека!..
Петушок тут как тут. Под мышкой радужно переливается книжная новинка.
Князь поймал торчащее Пекино ухо.
— Стащил?
— Честное дошкольное! — обиделся Пека. — Дал книжной тете денежку, а она: «Деточка! Тащи билетик!» Вот я и…
— Слышите? — вдруг умилился Кон Белон. — Он всё-таки выиграл! Так поедем к моему знакомому виноделу. Обмоем Пекину — как ее там? — «Акулу-Барабулу»…
— У! Коварная рыбина! — говорю. — Но куда ей до Пекиной мамы!
11. У винодела и безалкогольщика
Прокаленному южным солнцем, морщинистому виноделу Макару Антоновичу под семьдесят, а румяному безалкогольщику Захару Семеновичу под пятьдесят. Друзья сидели в беседке, увитой плетьми винограда десяти сортов. Тут вам и «Лидия», и «Дамские пальчики» и бог знает что! Пили из крохотных мензурок, запивали стаканами с «Белой Невестой».
— А ты знаешь, Захар Семеныч, шо такое русская женщина? — Макар Антоныч неторопливо поднял палец.
— Постой! Екатерина Вторая тоже русская… — сыпанул скороговоркой Захар Семеныч.
— Царица-то она русская, а принцесса немецкая, — невозмутимо заверил друга старый винодел. — Ну, какая она Катерина? И не выговоришь натощак: София-Августа-Федерика Ангальт-Цербтская! Ясно? Сам читал. «Я, говорит, культурная, я, говорит, ученая, я, говорит, просвещенная!» А знаешь, как правила Россией эта чужедальняя дамочка? Пугачу голову отрубила, славну Запорожську Сич разорила, вража маты! — И вдруг затянул старый раздумчиво, протяжно:
И пришли деды моих дедов сюда, к синему морю. И стали Россию от турка стерегти. А сунулся сюда Гитлер с танками и ерапланами — тут его и жиганули! И с гор, и с моря. А Наполеон — тот до нас не дошел…
— Нет, ты лучше скажи, — перебил приятеля румяный Захар Семеныч, — что такое по-французски шваль?..
— Ох, молодежь! — Макар Антоныч развел руками. — Ну… шваль.