«Эх, — думаю, — за всю жизнь вы, Раиса Павловна, один стог сметали. И тот на голове!»
А она убивается, а она заливается. Потом притихла чуток. Как зыркнет своими болотными глазами. Подобрала поджаристый окорок, спрятала в сундучок, щелкнула замочком.
«Эх, райское яблочко! — думаю я в висячем положении. — Совесть-то, говорят, понадежнее замков!»
А она уже дверью хлопнула.
И привела — кого бы вы думали? Его, Милованова. На форменных брюках аккуратная латочка, а в руке раскрытый внушительный блокнот. Не глядя на меня, висячего, садится товарищ Милованов за стол. Так степенно, торжественно, будто ветчину есть собрался.
— Как было дело, Раиса Павловна? — А сам разглядывает свою ручку с ясным перышком. — Учтите, от ваших показаний многое зависит… — И свободной рукой ловит ее пальчик.
Белоневестинская мадонна то бледнеет, то краснеет:
— Я же только что из «Золотого якоря». Сами знаете…
А он строчит свой протокол, головы не поднимает. Потом все же поднял. И, видно для порядка, хотел мою руку пощупать. Что я ему — Раиса Павловна? Я не стерпел, как схвачу его за палец:
— Гав!.. Гав!..
И Кудряш на цепи мне отозвался.
Я вишу, Раиса Павловна визжит, Милованов лежит рядом с кусочком окорока. Потом гляжу: очухался наш участковый и — ходу. И про свой протокол, и про мою хозяйку позабыл.
— Кудряш! Держи!..
Тут я поднатужился да так рванулся, что железный крюк из потолка выдернул. И на пол — грох!
— Нашел вашу Венеру! — кричу. — Рано похоронили Иван Иваныча! Ой, люди-человеки!..
Обида во мне кипит, как вода в перегретом радиаторе.
— Да разве вы, Раиса Павловна, понимаете, что такое любовь?! Тьфу!.. Чтоб вы погорели со своим «Золотым якорем»!..
Раиса Павловна сперва всхлипывала, а потом бочком, бочком к поблескивающему магнитофону князя Белоневестинского. Щелкнула рычажком, на пленку мои пожелания записывает.
Я как гаркну:
— Крутите! Пишите на память! Какая вы модная, благородная, свободная! Куда до вас зеленой «бесстыднице», что каждый год меняет шкуру!..
Она глядит мне в глаза, улыбается:
— А дальше что? Что еще скажете?
— Да погорите, — говорю, — вы синим пламенем! — И, не снимая рюкзачной лямки с шеи, выбежал во двор. — Прощай, Кудряш!..
Тот скулит на цепи, к моим сапогам ластится.
— Прощай! Влип? А меня на цепь не посадит!.. — Поцеловал его в добрый собачий нос.
Думаю: «Одолжу у хозяйки до станции мотор. Как аванс за обкатку!» Дернул дверцу «Запорожца» и — за баранку.
И такой желанной представилась мне моя далекая Белогорщина, сосны на мелу, костры у Рыбного шляха. Такими милыми показались сестра Анна Васильевна, дядя Миша, рыжий Филимон и даже хирург Клим Егорыч по прозвищу Козел в очках…
Вылетел на машине я из духовитого двора Раисы Павловны как ошпаренный. Жму на всю железку.
Прощай, Белая Невеста! Спасибо! Вылечила ты мое сердце. Так вылечила, что один пепел остался. Да еще в кармане ясный камушек с алой сердцевиной.
18. Неудачное бегство
При выезде из кургородка стоял завлекательный щит, где вкривь и вкось голубели княжеские слова: На свете нет лазурней, звонче места, Чем золотая Белая Невеста!
Зеленый восклицательный знак — кипарис будто хлопнул меня по голове.
Протер я глаза: а этот кипарис растет прямо на зеркальном шоссе. Из асфальта к небу тянется. Каждую зеленую веточку вижу. У, черт! Жму прямо на него. Проскочил. Нет никакого кипариса. Одна видимость.
Мне бы только до вокзальной билетной кассы дотянуть! Непривычен я лечиться. Соскучился по настоящей баранке. Скоро уборочная…
Гляжу: на Тещином повороте из-под знакомого берета выбились белокурые волосы. Не химические, живые. И глаза синющие за ветровым стеклом. Ближе, ближе…
«Может, тоже, — думаю, — мерещится?»
Нет! И «Волга» правдашняя, с черными шашечками на боку. И так я загляделся, что впервой в жизни спутал левый и правый поворот. Я влево — и она влево. Я вправо — и она туда. И у «Волги» словно не фары, а синие глазищи.
В мозгу как молния ударила: «Сейчас врежемся и — кувырком в море! Оба…» Нет, уж лучше один. Все равно жизнь дала трещину. Эх, неприкаянная твоя душа!..
И повернул я на том Тещином языке на девяносто градусов. Только и успел крикнуть:
— Прощай, Нина!..
А потом как во сне. Свистит, гудит. Болтает меня, будто в самолете. Сосны, скалы подо мной. Рябит, скачет все в глазах. Не поймешь, где небо, где море.
«Гу-ух!..»
Будто ватным одеялом накрыло. Ничего не помню.
19. Удивительная скала