Пузатые склянки призывно поблескивали, выстроившись в ряд. За прозрачными стенками искрились мутноватые соки — выжимки из итанга, цветов, которые дракайны берегли как зеницу ока.
Что одним погибель сулит, то у иных благом слывет. Не существовало в мире растительной отравы, способной умертвить дриада. Напротив — такого рода яды отрывали захворавших от коек. Вот самый чудотворный из них — итанга — и очутился в Барклей. И наблюдая, как пляшут у дна сосудов отличительные косточки-звезды, Олеандр не посмел усомниться в его подлинности.
— Как ты?.. — бессвязно молвил он, уставившись на флакончики. — Откуда?.. Когда?..
— Недавно, — вяло ответил Рубин. — Наведался к дракайнам, чтоб им языками подавиться!
— Ты украл итанга?!
— Грубовато. Позаимствовал?
Твою ж!.. Олеандру почудилось, словно его сперва на небеса подняли, а потом с силой швырнули наземь.
— Я не возьму их, — буркнул он, покуда сердце рвалось из груди. — Не хочу потакать воровству.
Рубин смолчал. Только кисло ухмыльнулся.
Понятное дело. Чего ему горевать и терзаться чувством вины? В кои-то веки он извернулся и подгадил соплеменникам по матери.
Чары двух Творцов его кровь не оскверняли. Отнюдь. Дорогу жизни перед ним расстелили феникс и дракайна, подданные Умбры. Дрянная там вышла история. Как наверняка было — никто не поведает. Но существа горазды домысливать. Неуёмные языки разнесли слух, что предки Рубина предались греху по глупости. Разделили ложе и разбежались. Женщина понесла и избавилась от нежеланного дитя. Не прикончила. Подкинула на Ифлога[1], уповая то ли на скорую гибель сына, то ли на совесть его горе-отца.
К счастью, Рубину повезло. Он увидел свет под счастливой звездой, потому что случилось третье: на него наткнулись ореады. Не кто-то из стражи, а Цитрин и Яшма — владыки клана. Они и пригрели бедолагу-гибрида под своими крыльями. И воспитали наравне с кровными детьми — Сапфиром и Чароит.
— О! — памятуя о друге-ореаде, Олеандр вспомнил об ином. — Сапфир обещался навестить меня.
— Когда? — Рубин посмурнел, хотя души в названном брате не чаял. — Скоро, стало быть?
— Со дня на день. А что? Боишься встречи с ним? Ты сколько уже кочуешь? Давно на Ааронг[2] заползал?
— Давненько.
Скрещенные за спиной мечи-парники соскользнули с плеч Рубина. Ремни юркнули точно в ладони, и он уложил оружие на подушку — нежно и заботливо, будто подношение кому делал.
Вроде остался он прежним. И все же что-то в нем изменилось. Лёгкое, почти неуловимое, оно ускользало, только Олеандра думал, что подобрался к разгадке. В одном сомневаться не приходилось: Рубин поднаторел и набрался опыта. Твёрдость шага. Взгляд, оценивающий и настороженный. Привычка отводить руки к затылку — туда, где обычно торчали рукояти мечей. Всё выдавало в нем воина. Казалось, нет таких невзгод, которые вырвут у него из-под ног почву. Он как клинок на наковальне — от ударов кузнечного молота только крепнет. Таких бойцов на поле брани лишь смерть подсекает.
Пока Рубин разминал плечи, жажда приволокла Олеандра к столу. Чтобы залить засуху во рту, пришлось осушить полбутылки с нектаром. И вдруг дыхание оборвалось. На грудь будто бочку с камнями поставили. Он попытался вздохнуть, но вздох застрял на полпути к легким.
— Эй, Цветочек! — возопил голос в мире, тонущем во мраке. — Ты чего это? Что с тобой?
— Дышать не могу, — прохрипел Олеандр и смолк — иглы боли вонзились в шею, прожигая насквозь.
Жар раскатился по телу со скоростью вихря. Чьи-то руки легли на плечи, встряхнули Олеандра, силясь привести в чувства. Да какой там! Он горел. Утопал во пламени. Кисти рук занемели — не пошевелить и кончиком пальца. Сердце трепыхалось в груди. Билось за жизнь, неровно и глухо, на последнем издыхании, через стук спотыкаясь о когти смерти.
С запозданием разум озарила мысль, что отравился Олеандр чем-то цепким, схватывающим мгновенно. С еще большим запозданием ум прикинул, влиянию каких ядов соответствуют ощущения.
Но сколь бы резво Олеандр ни размышлял, победу в гонке с отравой одержать не удавалось. Выводы ускользали, не успев сложиться. Мысли путались, утекали к потугам урвать глоток воздуха.
Удар боли швырнул его на пол. И он обмяк на ковре, погружаясь в бессодержательную темноту.
— Хранители, чтоб вас!.. Аспарагус! — услыхал он голос Рубина прежде, чем его засосала вязкая чернота.
[1]Ифлога — территория клана фениксов.
[2]Ааронг — территория клана ореадов.
Приглашения на казнь
Веки не желали размыкаться. Малейшие шевеления упрочивали темноту, опускали Олеандра на невидимую гладь, уносившую далеко-далеко. Там густело безмолвие. Не звенели над ухом споры и ругань. Не прилипала ко рту тряпица, пропитанная кисловатой влагой. Там всё было проще. Он не хотел выбираться оттуда. Но кто-то упорно дёргал плоть за незримые нити. Расшатывал лодку его покоя и утягивал к свету, горевшему всё ярче и ярче, ближе и ближе.