Только теперь Олеандр осознал, что у крыльца собрался рой собратьев. Один из мужчин прижал сирену к груди. И она уткнулась лицом в его тунику, дрожа и тихонько всхлипывая.
— Тебе в хор записаться бы, милая, — Рубин тряхнул пальцами так, словно смахивал грязь.
Он подплелся к силину пьяным шагом. Пихнул его мыском сапога и поймал неодобрительный взор Драцены.
— Какие мы нежные, — с издевкой проговорил Рубин. Рукава его накидки закатались, обнажая ядовито-рыжую чешую на предплечьях. — Девушка-хранитель? Серьезно? Нелепость!
— Не тебе о том судить, — Олеандр вытер со лба льющийся градом пот.
Рубин хмыкнул. Присел на корточки и уперся локтем в колено. Осклабился, разевая клыкастую пасть, и с издевательским «чирк» лизнул нос Драцены узким раздвоенным языком.
Вот ведь дурень! Олеандр раздраженно провел рукой по щеке.
Драцена даже не дрогнула. Она стянула с плеч накидку, закутала в неё силина и отошла к крыльцу.
— Куда же ты, дорогая? — загоготал Рубин. — Видишь ли, красота — порок, а я — великий грешник!
— Хорош придуриваться! — В Олеандре снова заклокотала ярость. — Довольно!..
Он так и застыл с открытым ртом. Перед внутренним оком промелькнуло лицо архихранителя. Захотелось срочно прополоскать горло и сплюнуть прилипшее к языку словечко, которое так любил Аспарагус, в ведро.
— Наследник! — прозвучал совсем рядом бархатный голос, горьким ядом просачиваясь в душу.
Твою ж!.. Нет, ну как такое возможно?! Только помяни Стальное отродье в маске — и оно тут как тут.
— О-о-о, — протянул Рубин, разгибая колени и вытягиваясь в рост, — стальная братва подоспела!
И правда. Следом за Аспарагусом ступал его былой сослуживец — Каладиум, отец Фрезии. У двора они поравнялись. Переглянулись и вышли к разворошенной сетке рука об руку, меч к мечу.
Жаль, никаких признаков грома и молнии на небе не наблюдалось.
Пока Аспарагус разгонял зевак, Каладиум оглядывал дом с видом существа, привыкшего глядеть на всё и вся свысока. Его рука упиралась в бедро, чуть комкая золотой плащ. Одна полоска щетины делила подбородок надвое, вторая тонкими усами оттеняла по-детски надутые губы.
— Дивно, дивно… — елейный тоном пропел Стальной Палач, Меч Правосудия, Золотой Кинжал, Потрошитель…
Прозвищам, которыми наградили Каладиума, конца не имелось.
Если Аспарагус служил Стальному Шипу глазами и ушами, Каладиум — безотказным орудием расправы. При виде первого дриады спешили раскланяться и спрятаться в хижинах, при встрече со вторым — вытягивались по струнке и замирали, будто заледеневшие прутья.
Ныне все пошло схожим путем. С единственным отличием: поселенцы явно запутались. Одни удалились, только и сверкая каблуками сапог. Другие застыли, страшась моргнуть.
И последних Аспарагусу пришлось едва ли не силком выпихивать со двора.
Олеандр не относил себя ни к беглецам, ни к закоченевшим. Хотя на вторых все же походил больше. Он вмиг ощутил себя червяком, по воле злого рока оказавшимся подле когтистых лап грифона. Вот и угораздило же его породниться с Палачом в шкуре тонкокостного мужчины, которому танцы с мечами отплясывать бы, но уж точно не отсекать головы.
— Мой будущий зять, — Каладиум посмотрел на него в упор, и взгляд этот словно вытягивал из тела силы. — Счастлив видеть вас в добром здравии. Хвала Тофосу, беда миновала. Вы живы.
Тонкая рука с окольцованными пальцами протянулась к Олеандру. Ничего не поделаешь, на приветствие пришлось ответить. К счастью, потом никто не помешал отвести кисть за спину и обтереть. Зелен лист, он бы лучше окунул ее в чан с горячей водицей и отмыл с мочалкой.
Но, как говорится, пустому столу и иссохший листок послужил украшением.
— Ой! — Рубин рыгнул и выпустил изо рта тучку дыма. — Извиняйте, господа.
От него смердело гарью, табачными листьями и выпивкой. Не вином. Чем-то едким, вроде глушницы. Из любопытства Олеандр как-то раз ее вкусил и едва отдышался, чудилось, сгорая заживо. На вкус она оказалась паршивой. Все равно что кипяток, приправленный перцем.
— Пьянь ядовитая, — прошипела Драцена, но в наступившей тишине ее услышал каждый.
— Грубовато, — буркнул Рубин под тяжелый вздох Аспарагуса. — Хамка ты, знаешь…
На ладони Каладиума вспыхнул зеленый огонек чар, который тут же спрыгнул наземь и впитался в листок:
— Болтает сын Цитрина много, истинно? — вымолвил и закатал рукава, недобро ухмыляясь. Он повысил голос: — Рубин, будьте любезны, умолкните!
В тот же миг лист вспорхнул и накрепко приклеился ко рту Рубина. Тот ошалело моргнул и принялся сдирать кляп.