Впереди показалась сплетённая из ветвей ограда. Она окольцовывала поселение, громоздилась до древесных верхушек. Ветра и ливни кое-где погнули её, но подпорки-бревна надежно уберегали от обрушения.
Удача повернулась к Олеандру лицом. Чудом он избежал любопытных глаз и спешился у неприметной калитки. Стащил Эсфирь со спины элафия и чуть не взвыл, когда она мешком упала в его объятия.
Не то чтобы она весила прилично, просто запёкшиеся порезы на шее словно солью посыпали.
— Господин Олеандр! — прозвучало сверху, и он сжался, будто вор, застигнутый врасплох.
Из большого гнезда на дереве высунулось лицо. Растрепанные волосы выглядывали из-под лиственного венка.
— Ш-ш-ш, — Олеандр приложил палец к губам, признав в мальчонке Юкку, одного из юных воинов — хранителей леса.
— Что произошло? — пыхтя и отдуваясь, Юкка выполз из гнезда и оторопело уставился на Эсфирь. — О!.. Ого! Кто это? Гарпия?
— Пожалуйста, никому о ней не говори! — прошипел Олеандр и смахнул прилипшую к щеке прядь волос.
— Л-ладно, — Юкка растерянно моргнул, глядя на него сверху-вниз. — А вы… Вы ранены?
— Пара царапин. Не страшно.
— Архихранитель как чувствовал, что с вами дурное приключилось. Ушли вечером и будто в пропасть провалились. Он стражей за вами отправил и сам на поиски ускакал.
— Аспарагус. — Имя ненавистного гада осело на языке Олеандра ядом. — Не рановато ли он запаниковал? Когда это его заботила сохранность моей шкурки? Зеф постарался?
— С ним я не беседовал, — Юкка пожал плечами. — Я получил приказ от господина Аспарагуса. А как вы?.. Где так поранились? Благо до поселения добрели. Ой! Надо бы знак подать! Вы ведь вернулись!
Его рука взметнулась вверх. Вспышка зеленого света сорвалась с пальца и, прошуршав листвой, озарила небо.
Хранители леса часто переговаривались так между собой. Призывали на подмогу, например.
— К Морионовым скалам, похоже, хины подступают. — Олеандр крутил Эсфирь то так, то эдак, думая, как бы её поднять и не помять крылья. — Я встретил одного. Оповести Аспарагуса и поселенцев, хорошо?
— Конечно. Так это хин вас подрал?
— Юкка!
— Прошу прощения. — Юкка всё еще таращился на Эсфирь с немым любопытством. — Всё передам. И, клянусь честью, от меня о девушке никто не узнает. А вы… Может, лекаря навестите?
— Обойдусь.
Олеандр мог бы похвастаться познаниями во врачевании. Да что там, он швы с закрытыми глазами накладывал. В пять лет, услыхав вопрос «Что таится у существ на сердцах?» пустился в рассуждения о вскрытиях. Честно! Ежели Тофос и предрасполагал существ к какому-либо ремеслу, Олеандра он явно предрасположил к целительству. Отец даже предлагал ему трудиться на благо клана. Но нет. Помочь по нужде? Милости просим. Изо дня в день подтирать сопливые носы? Увольте.
Олеандр подхватил Эсфирь и миновал калитку со спокойной душой. Поплелся вдоль ограды, прячась за занавесом из лиан. От сердца отлегло. Он вернулся до того, как поселение ожило и взорвалось разговорами.
Кто наведывался сюда, часто шутил, что нужно дриад благодарить — они солнце ото сна расталкивают. А у того и выбора нет — поди понежься в объятиях покоя, когда лесные дети вовсю гремят и грохочут.
Хижины жались друг к другу и боками, и крышами, и потолками — тесно-тесно, даже неприлично. На каждых улочке и перекрёстке, у лестничных уступов ютились по десять, а то и по двадцать обителей. Одни перекрывали древесные стволы, прикипев к ним и утекая к шапкам-кронам. Другие восседали на ветвях под навесами листвы и гроздьями плодов. Третьи парились на свету, и овившие их лианы первыми приветствовали солнце, шевеля бахромой.
Три яруса дриады отвели для жизни. Спускались и поднимались по лианам и лестницам. Мосты, вечно захламленные и заставленные бочками, тянулись от дома к дому, от ветви к ветви.
Пахло пряно-сладкими благовониями. Облака пыльцы кружили в нашептанных ветрами танцах.
Тут Олеандр родился. Пустил корни и расцвел, как выразились бы дриады. И отсюда, не уродись он сыном Антуриума, владыки клана, с радостью сбежал бы. Неважно куда, лишь бы тишина густела непробиваемая.
Серьезно! Иногда ему казалось — природа что-то напутала и породила его в Барклей по ошибке. Он не терпел шумихи. Ненавидел пустословие и сплетни, которые множились здесь резвее, чем пыль. Он отстранялся от дриад тем пуще, чем старше становился. Рос очень одиноким.
И хорошо, что рос в период правления отца, а не деда — Эониума, чаще нарекаемого Стальным Шипом.