Он прекратил кривляться, задумчиво повторил.
— Значит, нравятся дешевые любовные романы, — он насмешливо прищурился. — Или причина в том, что эта история до боли похожа на твою?
— От него избавились, — жестко отрезала женщина. — Втихую! Под благовидным предлогом отправили туда, откуда не возвращаются! Если бы я только раньше решилась… Трусы, испугавшиеся непонятной им силы! Убийцы!
— А скольких сгубила ты, назвавшаяся его именем, мстя за его смерть? Или тебе больше нравится имя, что дал Гитеас? Эл…
— Не смей!
В комнате воцарилась неуютная тишина. Вскочившая женщина тяжело дышала. Щеки раскраснелись. Глаза блестели. Грудь в декольте колыхалась. Удивительно, но гнев придавал ей очарование: вероятно, тем, что оживлял давно скрывшееся за маской безучастия лицо.
Пару раз она хватанула губами воздух, отчеканила.
— Не смей осквернять своими грязными лапами… память о нем.
Собеседник с наигранной обидой осмотрел чисто вымытые ладони. Но демон не был бы демоном, если бы не продолжил ковырять нарыв.
— Теперь понимаю, почему алая девица из твоей истории пожертвовала собой. Искупление. И о чем же ты сожалеешь больше? О гибели Гитеаса или о том, что так и не рассказала ему о своих чувствах?
Женщина уже вернула самообладание.
— Это был сон, — небрежно заметила она. — Просто привидевшаяся пару месяцев назад чушь, которую мне отчего-то захотелось записать.
— А это книга, «просто» пара сотен бумажных страниц, скрепленных вместе, — в ответ оскалился собеседник, выразительно смотря на талмуд, который она стискивала в руках. — Почему же сны и книги вызывают в людях такую бурю эмоций? Не оттого ли, что истончают грань реальности, позволяя человеку соприкоснуться с другими мирами?
Женщина запихнула «Легенды» обратно на полку. Задержалась взглядом на затухающем маятнике, с деланным безразличием заметила.
— Иное словоблудие не стоит бумаги, на которой написано.
— Но есть и труды, что порождали революции. Потрясали до основания существующий миропорядок. Так не глупость ли и лицемерие называть столь могущественный артефакт просто мешаниной древесной стружки и чернил?
Карлик взмахнул неизвестно откуда взявшейся рукописью. Скрепы распались, и листы разлетелись по комнате.
— Значит, говоришь, я сотворила Энтор-Энем? — недоверчиво уточнила собеседница. — Сотворила целый мир?
— А как ты думаешь?
Устилающие пол страницы походили на бумажный снег.
— Допустим, — кивнула она. — Но тогда, если на одно мгновение… на одно безумное мгновение вообразить, что кто-то при свечах, пульсаре, либо ином источнике в теплой комнате за роскошным столом из дуба, в пыльном закутке среди гор хлама, либо даже на коленях под пронизывающим ветром степенно, вдумчиво, основательно, либо на бегу, мимоходом, ловя за хвост ускользающую мысль, пером, магией, иным невообразимым способом вчера, сегодня, завтра — постоянно пишет мою историю. И более того некто третий сочиняет рассказ о моем создателе…
— Ну-ну, продолжай! Обожаю, когда ты занимаешься словоблудием.
Она проигнорировала реплику, не позволяя сбить себя с толку.
— Существует ли абсолютный изначальный Бог, однажды придумавший бесконечное многообразие миров — жизнь, мысли, чувства и поступки от рождения и до смерти? Или мы все одновременно и боги, и герои чужих легенд?
Женщина задумчиво провела по корешку книги.
— Боги? Я бы сказал вернее — дьяволы.
— А велика ли разница, если оба слова нарекают сущность, чья природа неподвластна пониманию человека или, коли мы решили считать эти понятия тождественными, персонажу?
— Бог бескорыстен и милосерден. Дьявол же всегда удовлетворяет свои амбиции. Потакая прихоти, играет эмоциями и моралью, ловя души в сеть слов, — карлик хмыкнул. — А самое забавное, жертвами его махинаций становятся не только сотворённые марионетки, но и равные ему, существующие на той же плоскости реальности, над которыми у него не должно быть власти. Взять, к примеру, автора взволновавшей тебя книжонки. Тот еще манипулятор, если покумекать.
— Что ты имеешь в виду?
— Как полагаешь, можно ли простить убийство? — поинтересовался он вместо ответа. — А убийство ребенка?
Женщина непонимающе приподняла бровь, и собеседник пояснил.
— Лина и Лика, о которых в гильдии Острова предпочли забыть, — карлик задумчиво покосился на полку, и она поспешила заслонить спиной книгу. — Да, Лина и Лика — две бедные крохи, сожженные жестоким мастером Сильва. А еще забавный ученый сверчок — магистр Парвер, если я не путаю. Благая цель, жертва обстоятельств, вынужденная мера, трагическая случайность — раз персонаж симпатичен, читатель этой никчемной книжонки найдет оправдание и простит главному герою то, что тот не простит себе сам. То, что читатель не спустил бы с рук даже родным и друзьям. Двойственность морали пугает, не думаешь?