Листы на полу таяли, испарялись. Предрассветный час коварен, он размывал грань реальности, и от этого действительно становилось неуютно.
— Дьяволы… Кто бы мог подумать, благая сила созидания изначально несет в себе плевела хаоса и страданий, — женщина задумчиво посмотрела на собственные испачканные чернилами пальцы. Въевшиеся в кожу пятна казались кровью. — Если… скольких же я действительно убила?
Карлик поскучнел, словно она сморозила несусветную глупость.
— Гордыня, между прочим, один из смертных грехов. Не слишком ли самонадеянно с твоей стороны брать ответственность за все, что натворил глупый мальчишка? В конце концов, ты лишь инструмент, который история выбрала проводником в этот мир. Ключ, отворивший врата. Но разве ключ отвечает за то, что находится по ту сторону грани?
— Ключ? Но ты сказал…
— Нет, — подчеркнул собеседник. — Это ты сказала.
— Теперь ты предлагаешь мне вспомнить о пресловутой свободе воли, значит? — пробормотала женщина, испытывая слова на вкус, посмотрела на потолок, будто надеясь, что он внезапно растает и позволит увидеть ей своего бога. — А есть ли она вообще или это иллюзия, оставленная марионеткам незримыми кукловодами? И если да, то в какой момент мы приобретаем ее? Когда книга заканчивается, и творец теряет к нам интерес? Раньше? История взрослеет, получает собственный голос, и уже герои начинают диктовать создателю следующие строки?
— И какой же ответ?
— Я не знаю, — она решительно помотала головой. — Но хотела бы посмотреть в глаза тому бумагомарателю, неважно, бог он или дьявол, что пишет мою историю.
— Почему вы, люди, обожаете бросаться из крайности в крайность? — вздохнул карлик. — Уныние тоже, между прочим, считается смертным грехом. Неужто по старой привычке надеешься спихнуть ответственность за собственные поступки на кого-то другого и сбежать? Мол, сочиняла не я и, откуда что взялось, не знаю.
— Спихнуть… ответственность?
Карлик подцепил замерший маятник, отклонил его в сторону и отпустил, заставляя снова раскачиваться. Взмахом фокусника вытащил из воздуха рукопись.
— Хотя бы за «Белую пелену», которой еще вечером ты заслуженно гордилась.
— Она завершена. Чем бы ни являлась — эхом иного мира, игрой воображения изначального бога или моего собственного, откуда бы ни пришла, она завершена. Все! Конец! Больше ничего не будет.
— И тебя устраивает такой финал? — карлик хищно подался вперед. — Неужто еще не догадалась, почему ты всегда выбираешь несчастливые концовки? Почему твои герои погибают?
Вопрос повис в воздухе.
Молчало потухшее пламя в камине. Затаились на полке книги, чьи миры пока ей были неведомы. Маятник безразлично летел от одной точки к другой и обратно. Из глубины трюмо на нее смотрела женщина с серым изможденным лицом. За ее спиной тонула в предрассветных сумерках пустая комната.
Может, это и есть ответ?
Книги отражают реальность. Книги отражаются в реальности, в свою очередь порождая новые отражения. Бесконечный зеркальный лабиринт. А она, получается… одно из кривых зеркал?
Зеркала показывают только то, что уже существует. Никто не способен выйти за границы изведанного. А значит, все будет повторяться снова и снова: преступление и наказание, предательство и раскаяние, встречи и расставания.
Смерть.
Почему она всегда выбирает смерть? Ведь ей известны и другие грани. Жизнь — у Уты и Совейна родились четыре очаровательных малыша. Счастье — как красиво смеялась Искра, кружась в подвенечном платье! Надежда — Катра, утратив всю спесь, продолжала надеяться до последнего… Почему же сама она отбросила эти воспоминания, решила, что те неважны? Каких демонов цепляется за далекий летний вечер, когда они виделись в последний раз? И за то утро, похожее на нынешнее зимнее стылое утро, в которое осознала, что его больше нет?!
Каждое зеркало чуть-чуть, но по-своему искажает изображение. Ключ подходит к определенному замку.
— Какой мастер, такая и история? — собеседник пожал плечами, предоставляя ей самой решать, угадала ли она ответ или нет. Но женщина поняла, что на верном пути. — В таком случае…
Она задержалась взглядом на мятнике. Маятник в зеркальном лабиринте. Из точки «а» в точку «б», от альфы к омеге и обратно — по предопределенному маршруту. Можно остановить его, можно выждать, когда, лишившись хода, прекратив бесполезные метания, гирька повиснет сама. Или наоборот толкнуть посильнее, оборачивая дугу окружностью, возвращаясь к истоку, но уже иным путем.
А еще можно обрезать нить.
Свобода воли, говорите? Сумеет ли она по собственному желанию выбрать финал? Прервать цепь трагедий? Не подчиняясь никому, будь то внутренние демоны или дьявольский бог, найти счастливое завтра?
Или хотя бы позволить достичь его другим?
Решившись, женщина прошла к письменному столу. Без спешки очинила перо, отвернула чернильницу. Расстелила лист.
— Неужели все-таки хочешь попробовать снова?
Лигне заинтересованно склонил голову к плечу, облизнулся. В конце концов, он был демон. А демоны питаются сильными эмоциями. Что им могила, обезлюдевшая сцена, выжженная пустошь, с которых никакого прока? Сожаления — пресная пища, ей не больно-то и наешься.
Гораздо интереснее захлестнуть человека волной утрат, чтобы затем поманить надеждой на спасение, долго с любопытством наблюдать, как тот барахтается, силясь выплыть — и когда до безопасного берега останется один гребок, обрушить его в пропасть отчаяния. И так снова и снова, пока любимая игрушка не сломается.
Она больше не позволит ему забавляться. Не зря же ее когда-то считали укротительницей демонов.
— Я думаю, стоит чуть-чуть задержаться в мире Энтор-Энема.
— Решила-таки спасти мальчишку? А получится?
Неужели подзуживает? Боится, что в последний миг она откажется от игры? И чья это будет игра — его, ее, кого-то третьего? Как угадать, может, она снова попалась в ловушку. Ведь, если подумать, в эту комнату ее привело его приглашению. Да и изначально перо подсунул ей именно Лигне: понимал, не удержится, ведь когда-то на безымянном побережье один глупый парнишка с серебряными глазами слушал сказки не менее наивной рыжеволосой девчонки.
— История, написанная ли, прочитанная до конца, обретает собственную жизнь, помнишь?
Она не ответила, задумчиво глядя на бумагу. Кончик пера щекотал губы. Ей всегда требовалось время, чтобы найти верные слова, которые лягут в основу нового узора, оживят мертвую белизну бумаги.
— Чистой воды дилетантство! — неубедительно возмутился собеседник, когда снежное поле украсили первые строчки. — Нельзя! Абсолютно нельзя! Использовать такой затасканный прием!
— Кто это решил? — саркастически отозвалась она, не отрываясь от письма. — Ты мне сегодня целое утро талдычил, что мир — чья-то мысль, сон, так почему бы не его собственный?