— Бис? — на аристократическое лицо госпожи Айсмекер пришла оттепель, чтобы спустя мгновение смениться трескучими морозами. — Добрый вечер, советник.
Не смутившись ледяного тона, Крид, постукивая посохом архимага, уверенно прошел в холл, галантно коснулся губами протянутой руки.
— Рад видеть вас в добром здравии, Силлэ. Чудесно выглядите.
— Не могу ответить тем же, господин советник. Государственные мах... манипуляции явно доставляют немало хлопот. Вам следует больше проводить времени в покое.
«Вечном», — читалось в глазах матери.
— Увы! Забота о благе Энтор-Энема — огромная ответственность, чтобы я со спокойной душой переложил ее на чужие плечи, даже плечи нашей талантливой молодежи, — советник дружелюбно кивнул в мою сторону. — Простите мне излишнюю мнительность, но я немало сил отдал этому королевству и привык все держать под контролем. Все важное, до последней мелочи.
— Тогда с моей стороны тем более кощунственно отнимать ваше драгоценное время.
— Полноте, Силлэ! На беседу с умной красивой женщиной вечер у меня всегда найдется.
В холле воцарилась напряженная тишина. Хозяйка дома разрывалась между желанием указать непрошеному визитеру на дверь и воспитанием, не позволяющим ей пренебречь законами гостеприимства. Крид довольно улыбался, «не замечая» намеренной холодности.
— Бис, проводи господина в малый зал. Я распоряжусь накрыть на стол. Надеюсь, советник не откажется от чашки горячего чая.
— Буду премного благодарен. Вечер нынче выдался зябкий.
Силлэ, шелестя юбками, удалилась по коридору. В каждом ее жесте — в надменно вскинутом подбородке, расправленных точно на смотре плечах, в выбившемся из прически локоне — в каждом выверенном шаге сквозило презрение.
Я принял пальто, набросил на вешалку — ветвь дуба, привезенную прадедом. В родительском доме хранилось много вещей из прошлого и мало что менялось. Особняк можно было бы спутать с лавкой старьевщика или музеем, но, в отличие от этих кладбищ памяти, здесь вещи жили, и иногда мерещилось, что, перешагнув порог, ты переносился на полстолетия назад.
— Сюда, прошу.
В камине за решеткой тлели угли. Свет от лампы — единственной зажженной из трех — отражался в зеркалах на стене, падал на страницы раскрытого дневника. Похоже, до нашего появления Силлэ что-то писала. Я украдкой попытался прочесть верхние строки — так и есть шифр, известный только ей и отцу.
Когда жил здесь, я долго недоумевал, отчего мать до глубокой ночи засиживается внизу, предпочитая короткую софу роскошной кровати в спальне. И лишь недавно догадался: из родительских покоев не слышно, как отворяется дверь. Когда кто-то входил в дом, Силлэ желала знать первой. Убежден, если бы не строгое воспитание, она, пренебрегая удобством, и ночевать осталась бы в гостиной.
Я зажег светильники, разгоняя полумрак. Подбросил дров в очаг.
Крид расположился на софе, всем видом выражая смиренное терпение, и я снова рассердился на упрямство матери, выставляющей себя, и меня заодно, на посмешище. От извинений удержало бессмысленность и бесполезность этого действия: Крид еще в первый раз пояснил, что не собирается принимать выпады уязвленной женщины на свой счет.
Силлэ вернулась спустя десять минут в сопровождении пожилой горничной. Сморщенные пальцы едва удерживали тяжелый поднос с сервизом и сладостями: чашечки позвякивали при каждом шаге.
Я поспешил навстречу, собираясь спасти реликтовый фарфор от бесславной гибели. Но Карла, благодарно кивнув, обогнула меня и принялась накрывать на стол с годами отточенной сноровкой.
Она прислуживала в этом доме, сколько себя помню, и уже в моем детстве казалась старой. Я почти не слышал, чтобы она разговаривала — лишь изредка за закрытыми дверьми, когда горничная оставалась наедине с любимой хозяйкой, шелестел ее тихий голос.
Пожалуй, Карла единственная, кто выносил вздорный нрав Силлэ. Карла и мой отец — возможно, это главная причина, почему мать за него вышла, а не, как судачили злые языки, из-за желания спасти семейный особняк, ради которого разорившаяся аристократка согласилась на брачный союз с человеком гораздо ниже себя по происхождению.