Георгии закурил, крепко затянулся.
— Понятно, было и другое: через несколько лет Серго Орджоникидзе давал главному ни много ни мало — двести пятьдесят миллионов рублей — строить завод; сколько спросишь, столько и давал! А главный отказывался, поскольку он — ч и с т ы й конструктор и в строительстве заводов — не Графтио и не Бардин. Не брал, веришь? Робел перед этакими капиталами. Какой у него был опыт? Двадцати трех лет от роду его послали на Черноморье, по курортной линии, заведующим техчастью — восстанавливать санатории… Вот с чего начинал наш гений. В это время еще Врангель сидел в Крыму, а Серго был в армии! Воевали мы лучше всех, а строить только учились. И Серго это понимал. Сам всяких там Куперов, больших и малых, нанимал за золото — учить. Но он упрям, если облюбует человека. «Я, говорит, тоже чистый революционер, чище, чем ты конструктор, а вот — нарком промышленности! Словом — бери деньги… будь мужчиной!» Это уж школа Серго. Тогда наш главный попросился на какую-либо новостройку — хотя бы понять и прикинуть, что значит — двести пятьдесят миллионов. «Очень хорошо, выписывай командировку. Езжай…» Поехал главный, смотрит — завод громадина, пешком не обойдешь, своя железная дорога, своя электростанция, свой Дом культуры… А был пустырь. Вернулся и докладывает: «Сергей Константинович… Больше одной сотни мне не давайте…» Сотня — это сто миллионов рубликов! До сих пор вспоминает, как Серго смеялся.
— К чему ты это? — тихо спросила Анна, думая о том, что Серго Орджоникидзе скоропостижно умер нынешней зимой.
Георгий ответил не сразу.
— Упорно все говорят, что главный был у самого, кажется, в Барвихе… в гостях… недавно…
Лицо у Анны напряглось. Она ждала, не зная, следует ли ей расспрашивать об этом.
— Молчит, — сказал Георгий. — Никому ничего не рассказывает. Как будто он и не был у Иосифа Виссарионовича. Всегда рассказывал, а теперь молчит. Расплакался… Что это значит?
— Егорка… Егорка… — проговорила она, дергая его за рукав.
— Маленькая ты моя, — сказал он минуту спустя.
В электричке они не разговаривали. Лишь посматривали друг на друга, насильно улыбаясь. И, со стороны глядя, можно было подумать, что они в ссоре.
5
С субботы на воскресенье в последний раз ночевали в Ухтомке. Утром пошли в лес.
На садовой тропинке Сережа отстал. Анна обернулась и увидела, что Сережа сидит на корточках, прижав кулачки к груди, и рассматривает перед собой пустое место.
Она позвала его, но он сидел не двигаясь. Они вернулись к нему и увидели, что на тропе шевелится что-то серенькое, едва приметное. По-видимому — мотылек, крупный, сильно запыленный, потерявший свой бархатисто-золотой цвет.
Мотылек непрерывно кувыркался, точно обожженный, показывая продолговатое жирное тельце, вибрируя треугольными слоистыми крыльцами, тщетно пытаясь взлететь. Потом он перестал кувыркаться и затих, лежа на одном смятом крыле. И тогда Анна разглядела, что на мотыльке сидит оса, тоже запыленная, но с отчетливыми полосками на брюшке. Как только мотылек перестал кувыркаться, оса принялась его часто жалить, изгибаясь серпом. Жалила она без разбора, куда попало. Затем она взлетела, густо жужжа, и, мелькнув у Сережиного уха, исчезла. Мотылек тяжело пополз, расправляя запыленные помятые крылья.
— Бред, — пробормотала Анна, вздрагивая от сострадания и отвращения.
Георгий хотел поднять Сережу, но тот закричал, вырвался и снова сел над мотыльком.
Анна и Георгий переглянулись и пошли одни.
С полчаса, вряд ли дольше, они пробыли без Сережи. Но все это время Анна не могла освободиться от чувства гадливости и боли. Георгию тоже было не по себе. Они пошли назад, незаметно ускоряя шаг.