И тут Бурый Медведь заявил.
- Я рад, брат Ступающий Мокасин, что твое сердце спокойно. Быстрое расставание с этой женщиной не изжалит его болью.
Роб не смог скрыть растерянности, и девушка испуганно перевела взгляд с него на Бурого Медведя.
- Сейчас? - Подавленно спросил Роб.
Бурый Медведь кивнул. Роб Макрой повернулся к Белой.
- Бурый Медведь говорит, что Хения выезжает к Черным Холмам этим вечером. Что же, я отдаю вам Лори. Берегите мою дорогую лошадку.
Девушка кивнув, вышла из типи, а Роб Макрой вновь обратился к вождю:
- Но почему сейчас?
- Таково решение Хении. Он отправляется к Саха-Сапа сейчас.
- Зараза! - Выругался потрясенный Роб. - Не знал я, что все обернется так скверно.
«Что ж, - думала тем временем, Белая, - Так тому и быть. Чем быстрее я поеду к этим горам, тем быстрее вернусь домой». Ее ничто здесь не держало: вещей, которые нужно собрать к нее не было. И возвращаться в типи к Легкому Перу не хотелось. К девушке, стоящей у жилья Бурого Медведя, подошла тощая собака и обнюхала ее ботинки, а когда Белая, очнувшись, пошла к загону для лошадей, потрусила за ней. Позади послышались нагоняющие ее шаги.
- Проклятье! - Выругался Роб, поравнявшись с ней, сняв шляпу и вытирая рукавом куртки взмокший лоб.
Собака оскалилась, показывая клыки, тихо зарычав.
- Думал, старина Медведь никогда меня не отпустит своими разговорами. А вам негоже так поступать. Неужто вы не собирались даже попрощаться со стариной Робом? - сопя от обиды выговаривал ей старик.
- Если бы я не ушла сейчас, Роб, у меня не хватило бы духу отправиться к этим горам вообще. А вы... вы, последняя тонкая ниточка что связывает меня с моим миром, который теперь все больше превращается в грезу. Потому берегите себя, мой дорогой друг. Не знаю, как бы я прожила здесь без вашей поддержки. Я так благодарна вам.
Впервые Роб потерялся. Слова девушки были просты и искренни, и говорила она так... как будто прощалась с ним. Старика бросило в дрожь. Они вошли в загон и Роб, взяв Лори под уздцы, подал их Белой. На сердце у него лежала такая тяжесть, что он не знал, чтобы могло облегчить ее. Почему этой светлой, хрупкой девчушке суждено выносить все это? Он смотрел, как она ласково гладила Лори, и про себя сокрушался, что встретил ее сейчас, когда стал слишком стар. Эх, сбросить бы десяток лет, тогда ему был бы не страшен сам черт и бог не указ. У него были бы крепкие кулаки и быстрые ноги. В те дни он мог горы своротить и уж, по всякому, спас бы эту девчушку и, чего от себя-то скрывать, стал бы ей верным мужем и народил с ней детишек. Но, он так же понимал, что такая девушка, как она, не посмотрела бы в его сторону. Даже вынужденное проживание у индейцев не смогло истребить в ней деликатного воспитания. Она оставалась настоящей леди, держась со всеми ровно. С индейцами, правда, была все же отчужденно холодной. Их добродушие, простота, а иногда детская непосредственность не растопили ее неприязни.
Индейцы понимали и даже уважали тех, кто не позволял себя жалеть, но им было странно, как можно прожить без человеческого участия. Даже когда она общалась с Легким Пером, а общалась она только с ней, то все, как будто, думала о чем-то своем. Ее красота была хрупкой и как она могла выжить здесь? Индейцы ценили женщин определенного склада, которые могли бы вынести даже много больше мужчин. А ее руки были нежными, кожа белая, черты лица тонки, а большими глазами и полными губами, она больше напоминала ребенка. Да, плен изменил ее, и красота ее стала другой, более яркой. Пусть лицо ее загорело, зато волосы выцвели и стали светлее, а брови и глаза казались темнее. Движения уверенными, но все же сохранилась, располагающие к себе манеры и очарование. Она стала крепче, сильнее и более решительней. После того, как она выжила, а потом пережила зиму, так и не умерев от голода, еще умудрившись при этом два раза сбежать; после того, как она, молча не жалуясь, ставила, разбирала типи и мездрила шкуры, воины-сиу стали по-другому смотреть на нее. И хотя она их всех считала врагами, на самом деле в племени у нее не было врагов, - Макрой это знал доподлинно, - не считая разве Когтистой Лапы с его раненным самолюбием.
- Только вернись, девочка, - глухо проговорил траппер. - Порадуй старину Роба. Сейчас Осенний Лист принесет сумку со снедью, что собрала тебе в дорогу.
Он посмотрел в сторону и горько вздохнул.
- Самое пакостное, что едете вы с этой краснорожей сволочью, а меня даже рядом не будет, чтобы уберечь вас от какой-нибудь глупости, - сокрушался он
- Так, молитесь обо мне, Роб Макрой, потому что я грешница, - проговорила вдруг Белая, продолжая гладить, довольно пофыркивающую, Лори.