Из-за шалаша показался казак в коротком синем кунтуше, перехваченном ременным шнурком. На затылок отброшена смушковая шапка. Сбоку у него висела сабля.
— Какая саморобка?
У Алексашки дрогнуло сердце и мгновенно пересох рот. Он или не он? Может ли быть еще похожий, как капля воды? Он, конечно, он!.. По носу узнал…
— Фонька! Бесова душа твоя!
— Алексашка!..
И бросились друг к другу в объятия. В мгновение собрался люд. Пока Алексашка и Фонька обнимались да хлопали друг друга по плечам, казаки строили догадки.
— Воны браты!
— Какие тебе браты! Смотри, как лупят друг друга.
— Брагу! Бегите за брагой!
— Цэ сустрича! Кильки нэ бачылыся?..
Фонька Драный нос одной рукой ворошил жидкие волосы друга, а второй крепко обнял Алексашку за шею.
— Не думал, что ты сыщешься. Ан, гляди, племя наше какое живучее. Огнем не спалить.
— Я с грехом пополам сбег все же. А ты… И во сне видал, как казнят тебя. Сомнения не было, что на колу душу отдал.
— Стража налетела, как ветер. Ась пана Жабицкого помнишь? Ткнул в морду ногой, да так, что зуб вылетел. — Фонька Драный нос раскрыл щербатый рот и покачал головой. — Ох и полосовал он! Думал — все, капут!
— Не бедуй, дружок твой здесь, недалече.
— Кто? — Фонька Драный нос приподнял брови.
— Капрал Жабицкий. В Пинске.
— Вот оно что! — Фонька загоготал. — Может, сведет с ним бог — расквитаемся. Я бы тебе спину показал, как размалевали. Ахнул бы…
— Знаю, как паны малюют. Ты ему и покажешь на радостях, когда встретитесь.
— Ну, хопить вам, — ворчал Варивода.
— Не про твою ли саморобку сотник говорил? — Фонька Драный нос взял из рук сотника саблю.
— Чего рты пораскрывали?! — напустился на казаков Варивода. — Собирайте коней. Ты, Драный нос, еще успеешь накалякаться, пускай переоденется. Время не ждет.
Натягивая шаровары, Алексашка рассказывал:
— В Пинске был. Десять дней осаду держали. Людей полегло — тьма. А он из пушек по городу палить начал… Полымем все занялось и дымом. Вышли б из города, если б не здрада. Небаба погиб, и Шаненя голову сложил.
— Шаненя кто?
— Расскажу. — Вспомнив Устю, опустил голову. Алексашка надел кунтуш, поворочал плечами. — Как шито на меня. А скажи, не тянет в Полоцк?
— Тянет. — Фонька Драный нос вздохнул. — Не знаю, доведется ли бывать там? Недавно прибился в загон мужик из наших мест. Поведал, что неспокойно и там. Бунтует люд. А Гаркуша сказывал, будто Полоцк — русский град и рано ли поздно, а будет он под рукой царя.
По лесу летели команды. Казаки седлали коней, радовались концу томительного безделья. Поговаривали, что загон спешно пойдет за Березу, а чтоб никто не знал об этом в окольных деревнях и Горвале, уходить за реку будут ночью или на зорьке.
Вечером Гаркуша зазвал к себе в шатер Любомира, вел с ним долгий разговор. Любомир вернулся и рассказал Алексашке, что загадано ему запрячь лошадь в воз с сеном, верстах в десяти от Горваля, стать на дороге и там дожидаться панского войска. Когда настигнет его стражник литовский, сказать, что стоят казаки в лесу, что ходят слухи, будто собираются черкасы уходить за реку Березу, ибо напуганы войском его милости. Кроме Любомира еще посланы в деревни люди, чтоб подобную молву пускали. И, прикинув казацким умом, прошептал Алексашке:
— В засаду пойдет загон. Та я понимаю.
Алексашке трудно было понять, что задумал Гаркуша. Если и впрямь собирается вести черкасов за реку, то зачем выдавать замысел ворогу? А может, Гаркуша путает дороги стражнику? Не стал ломать голову догадками. Обнял Любомира. Глаза у казака были печальные.
— Не привыкши я к такому делу. Саблей рубать мне проще и уверенней.
Весь день глухими лесными тропами шли казаки к Березе. Вечером приблизились к Горвалю. Ночевали в лесу, не раскладывая костров. Ночью ничего было, а к рассвету озябли. Когда начали гаснуть зорьки, сели на коней и тронулись к броду. Не мелким оказался брод. Прихватила вода.
Выходили на берег кони, дрожали и пофыркивали. Казаки сразу же скрылись в лесу, что был в четверти версты от берега. Гаркуша выставил дозоры. Он был доволен местом — глухое, песчаное. Брод у Горваля единственный, и если стражник решит идти на левый берег, то переправляться будет именно здесь. Днем казаки замели метелками песок на берегу, что ископытили кони, сушились на холодном солнце, жевали лепешки и тихо переговаривались. Гаркуша обошел загон, остановился на опушке и, поглядывая на реку, что серебрилась вдали, решил: