— Ты кто? — спросил Алексашка.
— А разве ты не знаешь, дурья твоя голова, что я есть государь твой, царь Алексей Михайлович?
— Нешто ты царь? — удивился Алексашка. — Как же дозволил ты, что в муках умирал раб твой, Фонька?
— Не помрет Фонька, — ответил царь. Он снял соболью шапку и надел на голову Фоньке. — А ты кто?
— Не узнал? — рассмеялся Алексашка. — Сказывают, ты бывал некогда в Полоцке?
— Бывал, — ответил царь. — А тебя не видывал.
— Полно врать! И Полоцк видывал, что на берегу Двины-реки стоит. Хотим мы, царь-батюшка, чтоб взял ты Полоцк под свою крепкую руку. И не токмо Полоцк, а все города и деревни Белой Руси и правил ими, как правишь Русью.
— Отчего не взять! Пиши челобитную и посылай в Посольский приказ людей.
— Челобитную писать не буду, ибо грамоте не учен, а посольские дела не вершил, — разозлился Алексашка. — Люди достойные писать будут. Шаненя напишет.
— Не морочь голову! — царь стукнул посохом по полу. — Нет Шанени. Пошто врешь мне?
Алексашка испугался, увидав разгневанное лицо царя.
— Прости меня, царь-батюшка! Зарубили Шаненю. Душа его лишь жива. Не убить ее ни татарам, ни панам, ни немцам, пока Русь стоит.
Алексашка заплакал…
И, вздрогнув, раскрыл глаза. Тормошила Марфа.
— Чего кричишь? — тихо спросила она.
— Соснилось…
— Сходи водицы попей.
Алексашка вышел в сени, нащупал кадку и, припав к ней, напился. Близился рассвет. Спать больше не хотелось. А перед глазами стояла соболья шапка, посох и жидкая борода.
Утром Фонька, приоткрыв глаза, увидал Алексашку. Слабыми губами еле слышно прошептал:
— Где я?
— В хате, — Алексашка обрадованно склонился над полатями. — Полегшало малость?
— Огнем палит.
— Отвару испей.
Подошла Марфа. Она черпала ложкой мед, настоянный на зелье, и давала его Фоньке. Выпил несколько ложек. Хотел было что-то сказать Алексашке, но снова впал в беспамятство. Целый день Алексашка не отходил от друга. Думал с тревогой, выживет ли Фонька? Вечером к нему снова вернулась память. Совсем слабо зашевелились бескровные губы:
— Помру я, Алексашка…
Алексашкино горло сдавило.
— Чего это помрешь? Не так случается — посекут и живы остаются. Или забыл, как тебя в Полоцке полосовали?
— Помру, — твердил Фонька. — Не вынесу…
— Вот заладил свое! Отлежишься у Марфы, загоятся раны, и сядешь снова в седло. Помни, Фонька, мне да тебе помирать еще час не пришел.
— А панов побили?
— Побили, Фонька. Устелили головами луг. А те, которые уцелели, позорно бежали за Березу.
Ночь Фонька спал спокойно, не стонал. А утром попросил есть. Марфа отварила ему кулеш. Повеселел Алексашка. Теперь появилась надежда, что выживет. Придвинул скамейку ближе к полатям и рассказывал:
— Надо же присниться такому. Царь в шубе, с посохом, говорит: возьму под свою руку… Может, сбудется сон, тогда заживем по-новому.
Фонька вздохнул.
Говорил Алексашка с тем, чтоб облегчить муки друга, а сам не верил своим словам. Не отдаст король Ян-Казимир земли русскому царю без войны. Гаркуша говорит, что Русь к войне еще не готова. Со временем будет война, если по доброй воле не поступится король. Алексашка верит Гаркуше.
Через день Алексашка прощался с Фонькой.
— Когда поздоровеешь, ищи загон под Хлипенем. Гаркуша говорил, там будем стоять.
— Если, даст бог, выживу.
— Скоро ли, не скоро, а поднимешься. Не найдешь под Хлипенем, люди скажут, куда ушли.
— Бывай, друже! — глаза Фоньки затуманились. Хотел приподняться, да не смог. Сползла слеза и застыла на бледной щеке. — Свидимся ли еще?
— Свидимся, — уверенно ответил Алексашка, надевая шапку. — Не хорони себя до времени.
— Попадешь в наши края, поклонись земле… за меня…
Тяжело было расставаться с другом. А надо было. Остановился на пороге, посмотрел еще раз на Фоньку и вышел, глотая подступивший к горлу тугой комок.
Глухими, старыми лесами ехал Алексашка до большого, длинного села Стрешин. Похолодало. Шел мелкий, нудный дождь. Правда, такой погодой спокойнее было ехать. В Стрешине остановился у корчмы. Долго искал запрятанные два гроша. Завалилась тряпица в угол пояса портов. Наконец нашел ее. Тогда более смело толкнул тяжелую, набрякшую от дождя дверь. Люда в корчме не было. Холопам не за что бражничать, а челядников в Стрешине нет. Ждет сонный корчмарь проезжего человека. А теперь таких все меньше и меньше. В хате парно и полутемно. Пахнет брагой и каким-то непонятным варевом. Подошел к корчмарю, вгляделся и обрадовался: