— Жинку, детей?
— А-а, — Алексашка усмехнулся. — Нет… — и подумал: а чего это он спрашивает? Может, доведался про Устю? Никто о ней рассказать не мог.
— А у меня есть жинка…
— Далеко?
— Отселе не видать.
Показалось Алексашке, что Гаркуша вздохнул.
Алексашка положил под угольки бересту. Она затрещала, сворачиваясь в трубочку, и вспыхнула, лизнув валежник короткими язычками. Лениво разгорались сырые иголки. Костер долго дымил и запылал только перед рассветом, когда совсем затих дождь. Гаркуша сидел неподвижно, выставив к огню сильные, большие ладони. Казаки обступили костер, грелись и сушили промокшие кунтуши. Заалело небо. Стало веселее. Шумно разговаривают казаки. Насунув на лоб шапку, Варивода тянет песню:
Тихо подхватывают казаки, и под старыми, обомшелыми соснами разливается песня звоном:.
Гаркуша поднялся. Из шатра джура вынес саблю и пистоль.
Лагерь ожил. Казаки седлали коней, приторачивали к седлам походную утварь и снаряжение. Разговоры вели о мире, который учинил гетман Хмельницкий, и прикидывали, сколько еще понадобится войска, чтоб разбить Яна-Казимира.
— Выводи-и! — послышались команды сотников.
Казаки подбирали поводья, садились в седла. Отдохнувшие кони непослушно вертелись и, получая плети, пофыркивали, неохотно перебирая ногами по густому, еще зеленому папоротнику. На лицах людей исчезала усталость от бессонной сырой ночи. О ней уже не думали казаки.
— Идем на Хлипень!
— На Хлипень!..
Вытягивается сотня за сотней из леса к старой, давно забытой купцами дороге. Она раскисла, и в липкой густой грязи тонут копыта коней. Над лесом, над дорогой и полем висит туманная осенняя дымка. Колкий холодок забирается под серые кунтуши, и казаки поеживаются.
Натянув поводья, Гаркуша сдержал нетерпеливого жеребца — тот не хочет стоять на обочине. Гаркуша смотрит, как движется войско. Увидав Алексашку, зовет его рукой.
Алексашка поворачивает коня.
— Стой! — приказывает атаман.
Что Гаркуша хочет, Алексашка не знает, но зря останавливать атаман не будет. Искоса Алексашка поглядывает на Гаркушу, и мимо воли видится ему широкоскулое, смуглое лицо Небабы. Гаркуша только моложе и потому статней. Ему годов немногим больше сорока. Хотя одет он в казацкое, а говор выдает атамана. Скажет слово по-черкасски, а потом такое, что услышишь только здесь, на Белой Руси. Грустен был Гаркуша у костра. Видно, вспомнил дом, жинку… Не отрывая глаз от войска, сказал:
— Идем на Хлипень.
— Слыхал, — ответил шепотом Алексашка.
— Что там деется и стоят ли рейтары — знать не знаем. А надо выведать. Подбери пять мужиков из своих. Поведет Любомир, и сядете в засаду под Хлипенем. Если в город придется заходить — тебе выпадет. Одевай свою старую свитку. Уразумел?
— Так, атаман.
— Скачи к Любомиру, и — с богом!
Алексашка кивнул. Стеганул коня, и тот помчался, обгоняя загон, выбрасывая из-под копыт комки липкой мокрой земли.
Любомира настиг в голове загона. А ему еще вчера было известно, что пойдет с ним Алексашка. Гибель Небабы тяжело перенес Любомир. Он стал молчаливым и злым. Когда казаки заводят разговор про панов — поджимает губы Любомир и под щеками медленно перекатываются упругие желваки. Казаки видят это и перешептываются. Только с Алексашкой по-прежнему разговорчив.
Шли на рысях почти весь день. Дорога вывела к большому, обсаженному березами шляху. Кое-где маячили старые, обомшелые и покосившиеся, неведомо кем и когда поставленные верстовые столбы. Остановились у одного и решили, что дорога ведет на Речицу. Поехали по дороге с опаской. Вскоре увидели старого козопаса. Пастух заметил верховых, бросился бежать.
— Батька! — крикнул Алексашка.
Услыхав это слово, хлоп остановился и, тяжело дыша, уставился на конников. Подъехали к нему.
— Я думал… — и перекрестился.
— Чего испугался? — спросил Любомир.
— Стар стал, не вижу, — оправдывался пастух.
— А слышишь добре.
— Слышу, что свои.
— Далече ли до Хлипеня? — Алексашка свесился с седла.
— До Хлипеня? — козопас приоткрыл рот. — До Хлипеня будут Сиваки, за ними Репки. А за Репками и Хлипень.
— Верст двадцать осталось?
— Может, и осталось. А куда тебе на ночь глядя? Тут и ваши заночевали.
— Наши? Кто же есть? — насторожился Любомир. — Наших не может быть.