— Стало быть, есть, — уверял козопас. — Казаки. В хате с того конца деревни стоят.
— Посмотрим, — Любомир тронул коня. Когда Алексашка поравнялся с ним, прищурил глаз: — Не ляхи ли переоделись?
Увидав из-за кустов бузины крышу хаты, спешились. В кустах оставили коней. Раздвигая ветки, Любомир и Алексашка осторожно приблизились к хате. Возле нее возок, лошади, седла, сваленные в кучу. Горит костер, и человек десять у огня. Люди в кунтушах, с саблями. Любомир прислушался. Говор свой, украинский. В костре чугун — кашу варят. Потянул ноздрями воздух. Показалось, пахнет просом. Но сомнения не было: казаки.
— Пошли! — решительно кивнул Алексашке.
Раздвинув кусты, зашагали по сухим сучьям. Возле костра услыхали. Вскочили казаки, выхватили сабли. Усатый, могучий казак с оселедцем показал пальцем в землю.
— Стой! Кто такие?
— Казаки, — ответил Любомир по-украински.
— Не брешешь? — подозрительно посмотрел усатый. — Заходи, Прошка, чтоб не дали стрекача.
Казак, которого назвали Прошкой, заскочил за спины Любомира и Алексашки, но не приблизился. Остальные тоже стали обжимать кольцом. Алексашка и Любомир выхватили сабли.
— Ты не шути, не то порубим! — предупредил грозно усатый. — Клади саблю!
Казаки расступились полукольцом, настороженно рассматривая двоих. Первый — вроде казак, а второй, в изорванной свитке, на белорусца смахивает.
— А ты не грозись, — повысил голос Любомир. — Видишь, что не испугались. Сами к хате шли.
В дверях показалась рослая сухопарая фигура в расстегнутом кунтуше, без шапки. Серебром спадают на лоб жидкие волосы.
— Чего шумите? — увидав двоих, нахмурился. — Кто такие? Чего с саблями? Идите ближе!
Любомир вбросил саблю в ножны, и подошел к седому. Пока приближался, успел рассмотреть зоркие глаза под мохнатыми бровями, длинный, с горбинкой нос, морщины, изрезавшие худые бритые щеки. Он стоял, уперев руки в бока, широко расставив крупные ноги, обутые в юфтовые сапоги. Ни сабли, ни пистоли за широким малиновым поясом, который туго перехватывал белую льняную рубаху и синие шаровары. Окинув Любомира проницательным взглядом, покрутил седеющие усы.
— Казак?
— Казак.
— Куда держишь путь?
— Хожу по белу свету.
— Все ходят, кто ноги мает. До какого загона приписан?
— До Небабы…
— Небабы? — усомнился седой. — Где он есть, тот Небаба?
— Вечная память ему! — Любомир перекрестился. — Загинул под Пиньском.
— А ты по лесам шастаешь, как тать?
— У тебя не крал, — поджал Любомир губы.
— Дерзок! — повысил голос седой. — Прикажу язык вырвать. А кровь у тебя, вижу, настоящая, казацкая.
Любомир промолчал, только сверкнул глазами. По спокойному, уверенному лицу седоголового понял, что ведет разговор не с простым казаком.
— Отвечай, кто и куда идешь?
— Атаман Гаркуша послал.
— С того бы и начал. А то ерепенишься, как петух, за саблю хватаешься. Другим разом общипают, что и кукарекнуть не успеешь. Сразу попадешь в котел. Теперь час другой. Можешь ли покликать Гаркушу ко мне?
— Верст двадцать скакать надо.
— Скачи. Скажи, зовет Силуян Мужиловский, посол гетманов.
Любомир окликнул казаков, что остались в бузине. Те вывели коней.
— Ого-го, — загремел Прошка. — Войско целое! Давай поближе к огню и каше. Голодные, небось, чтоб вас волки грызли!
Отведать каши Алексашке не довелось. Пожевал ломоть душистого хлеба, разглядывая мякоть.
— Чего глядишь? — кивнул Прошка, заталкивая в рот окраец.
— Не ел такого.
— На Московии пекут.
Почему на Московии да как он сюда попал, не спрашивал — времени не было. Сел в седло и помчался назад, к загону. В темноте долго искал лагерь. Костры помогли. Поднял сонного Гаркушу. Рассказал ему о встрече с казаками и передал, чтоб ехал к некому Мужиловскому. Услыхал это имя, сон у Гаркуши словно ветром сдуло.
— Не перепутал? Прозвище добро запомнил?
— Как есть.
Гаркуша разбудил сотника, пошептался с ним в шатре. Вскочив на жеребца, коротко бросил Алексашке:
— Не отставай!
Алексашка не мог понять, кто такой Мужиловский и почему при упоминании о нем Гаркуша сразу же сел на коня. Почти всю дорогу атаман молчал. Когда кончился лес и кони вышли на шлях, — расступилась тьма, стало веселее ехать.
— Посольство гетмана Хмельницкого, — сказал Гаркуша, ворочаясь в седле.
— Куда едут?
— Неведомо мне.
— Хлебом потчевали. Такого хлеба еще не едал. Говорили, на Московии пекут. Там хлебопеки мастеровые.