— Значит, из русского государства едут, — заключил Гаркуша. — Может, добрые вести на Украину везут. Но почему оказались под Хлипенем, понять не могу.
Уже на рассвете подъехали к хате. Стоявший на часах казак пошел будить Мужиловского. Через раскрытую дверь донеслось басистое: «Зови!..» Не дожидаясь казака, Гаркуша подхватил саблю и переступил порог. Алексашка услыхал радостный голос атамана:
— Здравствуй, батька!
— Здравствуй! Бог свел нежданно-негаданно.
Они обнялись. Алексашка присел у двери. В хате зажгли лампаду, и тусклый огонек заполыхал на столе.
— Садись! — Мужиловский хлопнул ладонью по лавке. — Как ты, крепок и здоров?
— Как видишь, батька… Что занесло на Белую Русь? Видать, из Московского государства?
— Не ошибся. — Мужиловский понизил голос. — Гетман Хмельницкий с посольством отправил к царю. И просил завернуть в земли Литовского княжества, подивиться, чем живет люд и что деется в местах этих.
— Клокочет Белая Русь, батька. Так и передай гетману. Мужики бросают хаты и берутся за косы. Десять дней Пинск шугал пламенем. Люду полегло, как на поле Куликовом, а то и больше. Под Бобруйском и Слуцком теперь казацкие загоны вместе с холопами стоят. Осадили Кобрин, Лоев, Игумен… Я на Березе разбил стражника литовского Мирского, а Радзивилл вышел с войском на Кричевского. Теперь на Хлипень иду. Вот такие дела…
Мужиловский слушал, качал головой, и тень его, такая же большая и стремительная, как сам он, шевелилась на стене.
— Будет клокотать. Белорусцам не слаже, чем черкасам.
— Ремесленники и чернь дознались, что гетман Хмель просит царя взять черкасские земли под свою руку. Теперь только и говорят об этом.
Мужиловский встал, молча прошелся по хате. Алексашка отодвинулся подальше от двери, положил голову на руки. В темени Мужиловский заметить его не мог. Он постоял у двери, вдыхая прохладный воздух, вернулся к столу. Из плетеной ивовой корзины вынул скудель и куманец.
— Попей меду. Свежий, липовый… — сел, кряхтя, на скамью. — В Москве с Ордин-Нащекиным вел такой разговор… Он той же думки, что и гетман Хмельницкий. Пора люд собирать в единую державу, под одни хоругви. И белорусцам в той державе по праву надлежит быть. Сейчас не время говорить про земли княжества Литовского…
«Когда же будет то время?» — горестно подумал Алексашка и прикусил губу.
— Дай мир подписали, — заметил Гаркуша.
— Что — мир! — Мужиловский со злостью сплюнул. — До весны. Там снова в поход тронемся.
Гаркуша рассказал Мужиловскому о жестоких схватках с рейтарами Януша Радзивилла, о православных церквях, закрытых иезуитами, о бедности, что висит, как рок, над хатами мужиков. Потом велась речь о загоне. Мужиловский спрашивал, сколько в нем сабель да где берут казаки харчи и, постукивая пальцами по доскам стола, предупреждал:
— Гляди, атаман, чтоб не чинили обиды белорусцам твои казаки. До гетмана доходят всякие слухи, и карать за своевольство он будет жестоко. На Хлипень — иди! Мир или не мир, а шановное панство пусть знает и всегда помнит: у черкасов и белорусцев думы и заботы одни…
Алексашку клонило в сон — смежались глаза. А он старался слушать, о чем идет разговор. Будто за пеленой хриповатый голос Гаркуши:
— Правда ли, что в Москве неспокойно?
Мужиловский ответил:
— Правда. Люди посадские бунтуют. Громили дворян и бояр. В ответ на бунтовство воеводы лютуют больше прежнего, порют целыми улицами, тащат в застенки и на дыбу поднимают. Царь наказывал князьям, а те — головам стрелецким, чтоб стрельцов смотрели и ружья у них досматривали почасту и чтоб они, стрельцы, к стрельбе и всякому ратному строю были навычины и к походу, и к бою всегда были напоготове…
Послышались слова Гаркуши:
— Круто и на Руси…
И снова Мужиловский:
— Круто… Пусть царь о том печалится… Наши думы о другом. Гетман высказал их царю такими словами: «…зычим быхмо собе самодержца такого в своей земле, яко ваша царская вельможность православный христианский царь…» И еще писал гетман: «Чтоб есми вовеки вси едино были…»
И голос Гаркуши:
— Русские, белорусцы, украинцы…
Потом говорили еще о чем-то.
Алексашка поднялся и тихонько вышел во двор. Ночь была густая, золкая. Постепенно светало. Казак, стоявший на часах, сладко зевнул и спросил Алексашку:
— Не спится?
— Еще не ложился.
— Иди в копну. Тепло в сене, мягко.
За хатой стоял стог. Алексашка заворошил сено и наткнулся на спящего казака. Тот забормотал во сне и затих. Алексашка лег рядом. Слипались глаза, а все текли и стояли в ушах слова: «Чтоб есми вовеки вси едино были…»