Проснулся от того, что Любомир дергал за ногу. Было светло. В хате пусто. Гетманово посольство уехало. Только жеребец Гаркуши чесал гриву о березу, что стояла под самой хатой. Гаркуша сидел рядом на колоде с Вариводой. «Откуда появился Варивода?» — подумал Алексашка. И, оглянувшись, раскрыл рот от удивления: неподалеку от хаты стояло казацкое войско. Гаркуша посмотрел на сонного Алексашку.
— Поздно спишь, а сабля не точена.
— Остра, атаман.
— Напои коня и — в седло!
Алексашка не понял, шутит Гаркуша или говорит серьезно. Ночной разговор Мужиловского породил ворох мыслей. Они набегали одна за другой, и Алексашке трудно было понять и разобраться в них. Одно лишь уразумел, что придет час, когда стрельцы московского царства придут на землю эту и скажут: думы у нас одни и помыслы одни, и борониться от врагов будем разом до последней капли крови. Наступит в крае покой. Снова заскрипят на дорогах купеческие дробницы и фуры, груженные всякими товарами. От синего моря по Двине до града Полоцка поплывут байдаки и лайды с железом и снедью. Никто не будет более грозить мушкетами и огненными ядрами… Из Белой Руси будут ходит к черкасам гостевать белорусцы. Еще крепче станет вечная дружба, скрепленная кровью. Только не увидят всего этого ни Шаненя, ни Гришка Мешкович, ни Устя. Остался лежать под Пинском Небаба. И не знает Алексашка, доживет ли он до того ясного дня, который рано или поздно придет.
Хлипень рядом, один переход без привала. Посланные Гаркушей лазутчики вскоре вернулись. В хату собрались сотники и слушали, о чем те говорили.
— А в Хлипене том ведомо, что войско казацкое объявилось. Поудирало шановное панство. Со стен пищали глядят и пики наставлены. А ворота в Хлипене накрепко заперты.
— Что будем делать, сотники? — Гаркуша обвел всех сидящих медленным взглядом.
— Обложим! — ответили те. — Может, и ворвемся…
— Собирайте сотни. Выступать будем немедля.
Кашу, пахнущую дымом и обильно заправленную салом, Алексашка ел второпях. Играл рожок, и казаки подтягивали ремни в седлах. Позвякивали уздечки. Кони, чуя поход, тревожно стригли ушами. За хатой стоял козопас и, опираясь на кий, смотрел, как садились в седла казаки.
— Бывай, батька! — крикнул ему Алексашка.
— В добрый путь!
— Спасибо за слово…
Войско выходило на шлях. Шумно переговаривались казаки. Алексашка видит, как, подгоняя коней, уходят вперед дозорные.
— Далеко ли до города? — Алексашка настиг Любомира и пустил коня рядом.
— Быстро дойдем.
Хотел еще Алексашка спросить, большой ли город Хлипень, будет ли такой, как Пинск. Но не спросил. Подумал, что брать его будет нелегко.
Чем ближе город, тем тише разговаривают казаки. Наконец совсем умолкли. Только топот копыт на шляхе да позвякиванье уздечек. Лес стал редким. Вскоре показалась светлая полоска поля, и вдали, сквозь стволы старых, обомшелых сосен виделся город: длинная вереница домов и над ними купол церкви и острые крыши двух костелов.
— Хлипень!..
Издали Алексашке не видны ни стены, ни ворота, ни те, кто их охраняет. Хлипень, как и Пинск, прижался к реке. Ее не видно из-за леса. Гаркуша говорил, что река большая, глубокая. Атаман неподвижно сидит в седле, смотрит на город. Только ему одному известно, что там, в Хлипене, есть лазутчики, которые должны подать сигнал. Гаркуша ждет. Долгая гнетущая тишина мучит казаков. Алексашка поглядывает на Гаркушу, на казаков и чувствует, как трепетно бьется сердце. Нет, ему не страшен бой. Сейчас он крепче и уверенней сидит в седле: за спиной у него надежные и верные братья.
— Дым, дым!.. — понеслось шепотом от седла к седлу.
— Горит!..
В двух местах, где высились острые крыши костелов, валили в небо густые, черные клубы дыма. Их колыхал ветер, и они, расползаясь, ложились одеялом над крышами хат. Гаркуша пошевелил носками стремена, подобрал повод.
— Пора!..
Коротко и тонко пропел рожок.
Рванулись кони и, выскочив из леса, пошли к городу напрямую, порыжевшим от осенних дождей полем. И сразу же понеслось над землей стоголосое:
— Слава-а!..
— Слава! — кричал Алексашка.
На городской стене вспыхнуло одно облачко, второе. Гром выстрелов покатился над полем. Алексашка не слыхал его. Припав к лохматой гриве коня, сжав зубы, он смотрел вперед. Одна лишь мысль стучала в голову, в виски: «Домчаться, долететь!.. За все… За обиды… За тех, которые полегли!..» Словно на крыльях кони. Сейчас нет силы, которая сдержала бы их. Видит: приподнялись в седлах черкасы и к низкому, дымчатому небу, что летело навстречу, будто молнии, неумолимо взметнулись сверкающие казацкие сабли…