— Коваль, — громче ответил Алексашка.
— Вступай в цех… Неси присягу и две копы литовских в цеховую скрынку. Потом стучи себе…
— Чем стучать? Ни молота, ни меха, ни железа.
— Ну так, — сочувственно согласился Левка, — в долг бери.
— Кто даст? — усмехнулся Алексашка. — У тебя возьмешь?
— Нету! — выпалил Левка и затряс головой. — Нету…
Чтоб Левка не тревожился за харчи, Алексашка положил на стол злотый. Левка взял монету, попробовал на зуб.
— А говоришь, деньги нет…
Появление в доме незнакомого мужика баба Левки, Татьяна, встретила безразлично. Только окинула пришельца коротким осторожным взглядом. А когда Алексашка перехватил этот взгляд, повернулась спиной, крутанув толстыми бедрами.
О том, что у Левки появился постоялец, городские цехмистеры узнали через несколько дней. И сразу же пошли толки. Одни говорили, что Левка взял себе челядника. Другие утверждали, что это вовсе не челядник, а коваль, который откроет свой цех. Всполошился дисненский коваль Ничипор: появился у него соперник. Встретив Левку, Ничипор кричал ему в ухо:
— Пущай идет, откуда пришел!.. Не потребен он здеся… Сами без дела сидим…
— Заходь в хату и ему скажи, — отвечал Левка.
Только Алексашка сам еще не знал, чем будет занят в Дисне. Открывать цех — не за что. В Пинске железа было не достать, а здесь тем паче. Да и понять не мог, почему игумен направил его на постой к Левке, если в городе есть ковали. И только пожив у сапожника, стал понимать, что к чему. По вечерам, когда в хате темнело и шить было трудно, Левка откладывал в сторону кожи, усаживался на низкой завалинке, подставив под грудь острые колени, и просил Алексашку рассказывать про то, что было в Пинске. Алексашка рассказывал. Однажды Левка признался, что вести доходили до Дисны, что чернь принимала их неспокойно и на то время притихли иезуиты и панство — боялись, чтоб не зашугало полымя здесь.
Присматриваясь к Левке, Алексашка понял, что сапожник — свой человек и говорить с ним можно открыто. Улучив момент, спросил:
— А если б зашугало здесь? Поднялся б ремесленный люд?
Левка долго думал:
— Не весь. Медовар Никита… Стригаль Ивашка… Канатник Филька… А коваль Ничипор не пойдет. Этот в унию перешел.
— С чего бы? — удивился Алексашка.
— Всяк живет своим разумом. Ничипор своим. Ему спокойней под унией. Ежели выгодно будет, и татарскую веру примет. Дисна не Пинск. Тут у нас кривым колесом катится.
Алексашка почувствовал, что говорит Левка с болью.
— В Пинске все на стену встали — казаки, ремесленники, бабы. Люд на мечи злато и серебро отдал.
— Здесь встали б, если б корысть была. Отец Афиноген на то благословение дал бы. Ничего не пожалели б.
— Мне думается, что у дисненцев и гроша не выпросишь.
— Ты почем знаешь? — обиделся Левка.
— Тихо здесь, как в заводи.
— Не видно тебе, что и где деется… Не очень с униатами ладим.
Алексашка согласился, что ему и вправду ничего не видно. В Дисне своя особая, не похожая на Полоцк и Пинск, жизнь. Чувствовалось, что не ремесленники здесь голова этой жизни, а есть другая невидимая ему сила. Не раз Левка упоминал игумена Афиногена. Алексашка пытался сравнить его с отцом Егорием, равно как и Левку с Иваном Шаненей. Но из этого ничего не получалось. Не схожи тот и другой характером и делами. Ударом сабли их, наверно, не снесть. И, словно в подтверждение этих мыслей, истошный бабий крик на улице. Алексашка подхватился, выскочила из хаты Татьяна. Увидали бабу, припавшую к частоколу. Она размазывала руками заплывшее кровью лицо.
— Люди!.. — задыхалась она. — Ляхи Никиту бьют!..
— Где бьют? — допытывались мужики.
— На делянке… — в слезах бормотала баба.
Мужики подхватили колья и пустились к делянке, что была в сосняке на окраине Дисны. Побежали Левка и Алексашка.
На делянке застали только медовара Никиту с сыном Сенькой. Они сидели на траве у перевернутого воза с дровами. Никита потирал голову. А отрок его, Сенька, зажимал ладонью расшибленный нос. Из-под ладони сочилась кровь и капала на рубаху.
— Что сталось?! — Алексашка с недоумением разглядывал Никиту.
Сюда же прибежала снова баба Никиты. Причитая, рассказывала, что налетели униаты табуном, допытывались, по какому праву Никита лес рубит, ежели в унию не переходит. Потом бить Никиту и Сеньку стали. Баба заступаться начала — и ей дали. Потом забрали коня и топоры и — ходу!..
— Люди добрые, чего деется?! — надрывалась баба.
— Не реви! — цыкнул на бабу Левка.
— Разбежалась, погань! — сжал зубы Алексашка. — Давай, мужики, воз поставим.