Плечи Никиты вздрогнули. Большой корявой ладонью провел по лицу, словно сгоняя сон.
— Прости, отец, что нарушили покой, — поднялся Никита.
За ним поднялись Левка и Алексашка.
— Буду в Полоцке, — пообещал Афиноген, сдвинув брови.
Мужики молча вышли.
— А что, если будет в Полоцке? — размышлял Алексашка. — Кому выскажет обиду?
— Не знаю, братцы, — растерянно шептал Никита. — Не знаю…
В хате на пороге встретила баба Никиты. Нос у нее распух. Под глазом расплылось иссиня-фиолетовое пятно. Увидав понурые лица мужиков, заплакала.
— Принимай унию, Никита, — посоветовал Левка. — И все обойдется.
— Что?! — у Никиты скривился рот. — От веры, Левка, не отступлю.
— Сгинешь, Никита, — пригрозил Левка.
— Чего ему гинуть?!. — зашевелился Алексашка. — Бежать надо.
— Куда бежать, хлопче? — спросил с отчаянием Никита. — Куда?
— На Русь беги. Там будет спасение. Медовар ты отменный. Приживешься, как другие.
— Бежать? — глаза Никиты блуждали. — А баба? А Сенька?
— Бабу бери и сына.
— Бросать хату, маемость…
— Хату там поставишь. На Руси леса хватает.
— Может, и правду Алексашка говорит, — закряхтел Левка.
— Как бежать, ежели коня забрали?
— Моего бери, — согласился Левка.
— Что, баба, делать? — Никита спросил жену.
Баба захлюпала еще пуще.
— Ты бабу не спрашивай. На воз и — ночью…
Никита заходил по хате, растерянно оглядывая стены.
— Тут родился… Пятьдесят год прожил… Теперь — бежать из родного угла? Чем прогневил бога? — голос его задрожал. — Потом и кровью нажитый скарб бросать… О, господи!..
Мало-помалу Никита успокоился и согласился, что бежать необходимо. Тюрьмы ему завтра не миновать. А не тюрьма — замучат иезуиты побоями и налогами.
— Сенька! — позвал Никита сына. — Укладывай воз. Да побыстрее. Как стемнеет — поедем.
— Куда, татка? — с тревогой спросил Сенька.
— Подадимся на Русь.
— А хата?
Никита не ответил, только махнул рукой.
Баба собрала кой-какие пожитки, уложила их на воз. Когда Левка привел своего коня, Никита выкатил бочонок меду, бочонок солоду, вынес три мешка ржи.
— Бери, Левка, за коня. И скарб бери весь. Ведра да кадки тоже забирай. Иначе пропадут. А в хате пусть Алексашка живет на доброе здоровье.
— Ехать спокойнее ночью. Панские залоги и лазутчики спать хотят и не сидят в засадах на дорогах, — поучал Алексашка. — До Орши доберешься, а там и порубежье рядом. Не робей только.
— Тебе все откуда ведомо? — спрашивал Никита, вздыхая.
— По-всякому приходилось, — уклончиво буркнул Алексашка.
Дождались полуночи. Плакала баба Никиты, плакала Татьяна. Левка обнял Никиту. Трижды расцеловались.
— Не поминай лихом! — глухо сказал Никита.
— Трогай!.. Ничего, на Руси не пропадешь!..
Конь легко потянул телегу, и она сразу же растаяла во мраке.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Тридцать три версты от Дисны до Полоцка игумен Афиноген Крыжановский прошел за день. Тяжело было шагать под горячим солнцем. Да и года уже такие, что ноги быстро устают — шестой десяток сказывается. В пути многое передумал. Но больше всего мысли были заняты тем, чтоб свидеться тайно с бурмистром полоцким Иваном Михновичем. Сделать это нелегко. Игумен Афиноген уверен в том, что с дома бурмистра иезуиты глаз не сводят. И если, упаси господь, перехватят переписку с Михновичем, не снести головы Ивану. А его, Афиногена, в лучшем случае изгонят. Могут сделать и проще: придушить в келье. Думал еще о том, как примет его воевода и престарелый гетман Януш Кишка. Да неизвестно еще, примет ли?
Бурмистр Иван Михнович жил на Великом посаде, немногим ниже замка. Уже смеркалось, когда игумен, плутая по узким коротким улочкам, подошел к большому деревянному дому, крытому тесом, и постучал в запертую дверь. Стучал и думал: «Коль двери на запоре — не ахти спокойно живут…» Наконец загремела щеколда, слегка приоткрылась дверь. Игумен узнал заспанное лицо служанки. Она тоже узнала Афиногена и, тихо вскрикнув «ой!», распахнула пошире дверь.
— Не спит Иван? — устало спросил игумен.
— Кажись, нет…
Иван Михнович услыхал говор, стал в споднем у двери. Увидев Афиногена, простер руки.
— Заходь, заходь! Слава богу, наконец собрался.
— Собрался, — кивнул игумен.
— Устал с дороги?
— Малость, хоть и невелик путь.
Михнович повел игумена в спальный покой и приказал девке, чтоб принесла снедь. Усадив Афиногена в плетеное ивовое кресло, сам уселся на кровать. Афиноген знал Ивана давно, уважал его за разум и преданность вере, хоть и служил тот в самом логове иезуитов. Михновичу иезуиты не верили, как и всякому православному, считали его схизматиком, но, вместе с тем, обходиться без него не могли. Бурмистр был именно той прокладкой между чернью, ремесленным людом, с одной стороны, и магистратом шановного панства — с другой. Чернь почитала бурмистра, хоть и терялась в догадках: вероотступник он или нет?