— Чего брешешь?! — топнул гетман. — Подданные короля чинить обиды не могут.
— Сущую правду говорю, ясновельможный. Лгать тебе непристойно.
— Тебя, старого пса, за такие речи повесить надо!
— Смилостивься, ясновельможный, — твердо продолжал игумен. — Не от своего имени пришел — беда людская заставила. Бабы и дети плачут, мужики молят бога, чтоб животы сберег…
— И не молите! — костлявым кулаком гетман Кишка стукнул в подлокотники кресла. — Управимся с Хмелем — всю нечисть высечем и церкви огнем попалим!
— На то воля господня, ясновельможный.
— Уходи! И больше чтоб не появлялся у меня…
С тяжелыми думами шагал игумен Афиноген. Словно приговор, все еще звучали слова гетмана: «Всю нечисть высечем…» Нечисть — значит белорусцев. Здесь — значит не только на полоцкой земле, а повсюду: в Дисне, Орше, Витебске, Могилеве, Менске — на всей Белой Руси. Надеется гетман, что сие произойдет, как разобьют Хмеля. Выболтал гетман Кишка тайные замыслы шановного панства. «Управимся с Хмелем…» А если не управятся? Ведь и такое может статься. Может. Воевала Речь Посполитая с Русью. Царь Иван уже брал Полоцк. На сей раз если придут ратные люди московские, то могут остаться навечно. Пусть бы сбылось!.. Выходит, надо торопиться в Москву.
Шагал игумен Афиноген, и обливалось сердце кровью от обиды. Выходит, лгарь он? Выходит, подданные короля не чинят разбоя? То чернь, виновата. И жалобу писать некому, и суда праведного нет. Сжал сухой ладонью кий. Есть божий суд! Решил: как придет в Дисну, отпишет архиепископу Могилевскому и игумену Кутеинского монастыря, чтоб знали…
Алексашка перебрался в хату Никиты. Хата была досмотренная. Татьяна перестелила на полатях свежую солому, убрала разбросанные пожитки. Когда вносила солому, словно невзначай зацепила Алексашку боком. Тот отпрянул в сторону, Татьяна покосилась:
— Чего стоишь на пути?..
— Не заметил.
— А ты замечай! — и загадочно сверкнула карими глазами. Вороша солому, усмехнулась: — Мягко спать будет… Глядишь, и бабу скоро приведешь?
Алексашка из-подо лба посмотрел на Татьяну, подумал: блудная.
— Приведу. А что?
— Ничего. За тебя любая девка пойдет.
И вышла, покачивая бедрами.
Алексашка ходил по хате, осматривая стены, заглянул в клеть. В углу наступил на что-то круглое, твердое. Для качалки — тонковато. И не дерево: слишком тяжелое. Взял в руки и удивился — шкворень. Такие видал только в панских каретах. Как попал он в хату Никиты, понять не мог. Тонкие шкворени куют из хорошего железа. И подумал, что не плохо бы в сарае приладить горн. А из шквореня могла выйти отменная сабля. Шкворень внес в хату и положил под полати.
В полдень, цепляясь за порог, в хату ввалился писарь магистрата, уставился на Алексашку.
— Где медовар Никита? Пусть немедля в суд идет.
— Нету Никиты.
— Куда подевался, что его нету? — недоумевал писарь.
— Вот так — нету.
— Ты кто будешь?
— Челядник цехмистера Левки… Перебрался в хату Никиты.
— Убег медовар?! — глаза писаря округлились, и он выскочил из хаты пулей.
«Сейчас будет медуха…» — в тревоге подумал Алексашка. И не ошибся. Не прошло и получаса, как возле дома остановилась коляска. Из нее выбрался судья пан Лебединский. В хату не входил, остановился у порога. Алексашка поклонился.
— Где медовар Никита? — зло спросил он.
— Не ведаю, пане. Когда пришел, хата пуста была.
— Неведомо?! — лицо судьи скривилось. — Говори, куда сбежал?
— Люди сказывали, в лес.
— Лгарь! — в бешенстве закричал судья. — С бабой и отроком сбежал. Не иначе, как на Русь!
Алексашка сообразил, что все сейчас может кончиться иначе: схватят его вместо Никиты и на том — конец.
— Может, и туда, пане. Только мне Русь не нужна, ибо в унию перехожу.
Судья в гневе поджал губы, но словам Алексашки поверил. Повернул голову к писарю.
— Снаряди трех воинов. Пусть скачут по витебскому шляху и настигнут схизмата! — круто повернувшись, пошел к коляске.
Алексашка облегченно вздохнул. Когда коляска, запылив, скрылась, перемахнул через изгородь и влетел в хату Левки. Тот наблюдал из сеней и догадался, в чем дело.
— Могут догнать, — и покачал головой. — Худо будет Никите. Кола не миновать…
Алексашка сел на лавку против Левки. Сапожник натягивал на колодку юфть и прихватывал ее крошечными деревянными гвоздиками.