Алексашка сел на лавку и уставился в крохотное оконце, свесив голову. Так и просидел, пока солнце склонилось к западу. Собрался идти к Левке и сказать, что долг отдаст, но выйти из хаты не успел: в дверях встретился с паном Альфредом Залуцким. Он недоверчиво посмотрел на Алексашку, пригладил пышные усы и зашарил глазами по хате.
— Не ты саблю продавал?
— Я… — Алексашка терялся в догадках, что надобно пану?
— Покажи-ка!
Алексашка подал саблю. Пан Залуцкий вытащил ее из ножен, внимательно осмотрел черенок, пощелкал ногтем по полотну и, свирепо сверкнув глазами, взметнул над головой. Острым концом сабля чиркнула по низкому потолку. Алексашка отскочил в сторону и прижался к полатям. Пан Залуцкий ощерил зубы и зашелся в раскатистом смехе:
— Что, испугался?
Алексашка нахмурился и с недоверием посмотрел на Залуцкого.
— Кто знает, пане, что ты задумал?
Пан Залуцкий снова осмотрел саблю и, вбросив в ножны, сказал:
— Не очень ловкая… Сколько хочешь за нее?
Алексашка понял, что сабля понравилась пану, но прежде чем купить ее, решил охаять, чтоб подешевле выторговать.
— Пять рублей грошей, — ответил Алексашка.
— Бери четыре, — пан Залуцкий вытащил из-под рубахи кошелек и, не спрашивая, желает ли Алексашка, всунул ему в ладонь деньги.
Алексашка не стал противиться. Пан Залуцкий спросил:
— Еще две откуешь?
— Откую, пане, если из твоего железа.
— Поищу, — и исчез за дверью.
Алексашка долго думал: что заставило пана Залуцкого купить саблю? Ответа найти не мог. В сердцах плюнул и, зажав в кулаке деньги, направился к Левке.
В этом году зима пришла совсем рано. Целую неделю над землей плыли низкие, густые и серые облака. От них тянуло холодом. Раскисшие от сентябрьских дождей дороги застыли, загустели. Упругие ветры разметали последние листья. Уже давно не видно и не слышно певчих птиц. Только воробьи слетаются к поселищам и шумно толкутся возле сараев и на гумнах. У мужиков почти все работы закончены. Хлеба убраны, намолочены, в кадушки засыпано просо. Теперь в деревнях пойдут свадьбы.
Утром Левка вышел из хаты, посмотрел на небо, поежился.
— Вот и покров пришел… Видно, снег ляжет… — Левка смотрит на жидкие дымки, что вьются над хатами, и думает: на покров пекут бабы пироги из свежей мучицы. У Левки работы теперь прибавилось — шьют горожане на зиму обувку. Кто капцы заказывает, кто побогаче, из юфти.
После полудня пошел снег. Он летел спокойный и жидкий. Большие снежинки падали на еще теплую землю и сразу же таяли, размалевывая дорогу влажными пятнами. Выбегали из хат босоногие детишки и, задрав головы, ловили в ладони первый снег. Глядя на улицу, мужики гадали, какая будет зима: мягкая ли, суровая, снежная или нет?
Кряхтя и ругаясь неизвестно чего, Левка перелез через забор и ввалился в хату к Алексашке.
— Есть ли кто?
— Здесь я, — ответил Алексашка из темного угла.
— Не вижу, — и, присмотревшись, проворчал: — Ховаешься?
— От кого ховаться?.. Садись на лаву.
— Ты, как слышу, звенишь молотом?
— Бог милостив. А грех на душу беру: шановному панству сабли кую. — Алексашка завертелся на лавке. — Ходит молва, что пан Альфред Залуцкий в войско весной собирается с сыновьями и зятьями. Речь спасать будет… — Алексашка тихо рассмеялся.
— И я слыхал. Пущай идет!
— Худо, Левка! — не согласился Алексашка. — Надо сделать, чтоб не был пан в войске.
— Его воля, — развел руками Левка. — А что сделаешь?
— Подумаю.
Видит Алексашка, что жмется Левка, кряхтит. Спал, наверно, плохо — вчерашний разговор не давал покоя. До полуночи сидели и вели беседу о жизни. Со всем соглашался Левка. А теперь, наверно, сомнения стали мучить. И так в который раз. Нерешительность Левки злит Алексашку, но он глушит в себе эту злость.
— Ну, а если не пойдет люд? — в который раз спрашивает Левка и выставляет ухо.
— Как же не пойдет?! Сам говоришь, что нет мочи терпеть.
— Ну, оно так. Взять в руку алебарду — непросто.
— Ты возьмешь? — напирает снова Алексашка.
— Возьму… — Левка лезет за пазуху, копошится и вынимает тряпицу. Нетвердой рукой протягивает деньги. — Бери. Гляди, при Татьяне не балабонь…