— Когда надобно идти?
— Наперво послушай… Письмо не ховай ни в шапку, ни в подол. Стража на залогах эти места знает. Проси Левку, чтоб в обуток зашил, да так, чтоб не промочилось. Паче чего, сгубишь письмо, передай словами архиепископу, что игумен Афиноген на Московию пошел за книгами да иконами. Но сгубить письма не должен. Иди хоть завтра…
Алексашка выслушал и опустился на колени.
— Благослови, отец…
Игумен Афиноген трижды перекрестил Алексашку.
Левка долго думал, как зашить письмо в истоптанные капцы Алексашки. Наконец решил. Он распорол задник, приставил к нему туго завернутое в бычий пузырь письмо и пришил заплату из старой, но добротно выделанной кожи. Алексашка перетащил в клуньку Левки все двадцать сабель, что с неимоверными трудами отковал за долгую зиму.
— В Могилеве не забавлюсь, — заверял Левку. — Отдам и вернусь сразу же.
— Надо, — соглашался Левка. — Время настает горячее.
— Знаю. Люд говаривает, что промеж Оршей и Витебском видели казаков. Ежели так, они могут быть и под Полоцком.
Алексашка решил выходить на зорьке. Но в полночь поднялся с полатей, глянул на двор. Стояла глухая мартовская ночь. Даже звезд и тех не видать. Решил, что это на руку. Одного только боялся — собак. Те, которые здесь, в проулке — не тявкнут. Алексашку знают. А вот там, подальше, злые и заливистые псы. Прижав локтем небольшой сноп соломы, пошел улицей к слободе. Потом проулком в обход, к дому пана Альфреда Залуцкого. Шел и присматривался, не стоит ли кто у хат? И успокаивал себя — если стоит — не узнает. Ночка густая.
К дому вышел с улицы. Собак пан Залуцкий не держал. Потому Алексашка был спокоен. Постоял, прислушиваясь: не выходил ли кто на двор. Убедившись, что людей нет, подошел к широкому низкому крыльцу, затолкал под него солому и, присев, одним ловким ударом выбил искру. Сухой трут задымил сразу. Алексашка пару раз дохнул на него и всунул в солому. Поднявшись, вышел на улицу большими торопливыми шагами.
В хату не заходил. Стоял на дворе, нетерпеливо поглядывая в сторону Слободы. Там было так же темно. «Неужто погасло?» — с тревогой думал Алексашка.
Трут не погас. Он долго дымил, и, наконец, занялась солома. Крыльцо было под крышей, и сухое дерево вспыхнуло сразу. Темноту ночи сперва прорезали рыжеватые всполохи, а потом взлетел сноп искр и небо занялось малиновым заревом, которое росло с каждой минутой. Где-то недалеко раздался истошный бабий крик:
— Люди-и, гори-им!..
В хатах стали просыпаться. Выскочил во двор Левка и, увидев пламя, бросился к Алексашке. В самое лицо прохрипел:
— Па-ажа-ар!..
— Пан Залуцкий горит, — спокойно ответил Алексашка.
— Залуцкий?!. Ты почем знаешь?
— Он.
— Гасить бы надо помочь, — засуетился Левка, забыв обиды.
— Погаснет. — Алексашка схватил Левку за руку. — Догорит и само погаснет.
А где-то недалеко кричали люди. Кто-то бежал по улице, гулко топая. Со стороны пожара долетал сухой треск смолистых бревен и гомон. Алексашка чувствовал, что Левка догадался, чья рука высекла искру. Но он не сожалел о содеянном. Слишком велика была ненависть к панству. Алексашка смотрел, как длинные космы пламени лизали небо. Потом рухнула крыша и взметнулся столб искр. Пламя пошло на убыль. Алексашка сплюнул сквозь зубы.
— Теперь пан Залуцкий в войско не пойдет. Не до Хмеля ему.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Глухими лесами и забытыми дорогами десять дней шли игумен Афиноген и старец Елисей к литовскому порубежью. Труден был путь. Недавно сошли снега. Земля была мягкой и влажной. По лесам в низинах еще стояли талые воды. Но трава уже зеленела повсюду и в небе пели жаворонки. Ночевали путники в деревнях. Люди давали ночлег и корм.
За Оршей в лесу настиг конный загон. Усатый сержант долго и обстоятельно расспрашивал игумена, куда и зачем идет, почему пустился в путь ранней весной и что надобно в московской земле. Сержант оказался разговорчивым и не злым.
— За книгами идем, — толковал игумен Афиноген.
— Зачем они тебе? — гоготал сержант. — Московские книги никчемные, а потому непотребные в княжестве Литовском.
— Неправду говоришь, — обиделся игумен. — Книги разуму учат и служению богу.
Сержант загоготал еще пуще:
— Не холопов ли разуму учить собрался? Не мели, старец! Идешь на Русь царю поклониться. Вижу тебя, сатану.
— Ты волен думать, что хочешь, — Афиноген замолчал.