— Должен был схватить тебя, — добродушно заметил сержант. — Да иди, кланяйся. Гляди только, не расшиби лоб! — и снова загоготал.
Игумен Афиноген был доволен, что легко отделался от залога. То, что обыскивать станут — не боялся. Ни писем, ни челобитной игумен не нес. А вернуть назад стража может.
После Смоленска шли еще четыре дня. На пятое утро подошли к речушке, за которой виднелось большое село.
— Не Вязьма ли? — Афиноген пристально вглядывался вдаль.
— Может, и она, — согласился старец Елисей и кивнул: — Гляди, батюшка, за мостом стрельцы!
— Слава богу! Русская земля починается.
Прошли мост. Приблизившись к стрельцам, игумен поклонился служивым. Рослый стрелец в островерхой шапке и с мушкетом в руках пристально осмотрел странников. Игумена Афиногена определил сразу.
— Куда, божий человек, путь держишь?
— На Русь, сын мой, в московскую землю.
— Издалека ли идешь?
— Издалека. Из Дисны-града, что под славным Полоцком.
— Что надобно тебе в московской земле? Идешь по своей воле или нужда заставила?
— Теперь, сын мой, из Литвы на Московию простой люд по нужде идет. И я спешу поклониться всемилостивому государю, царю христианскому нашему Алексею Михайловичу, долгие лета ему!
— Складно баешь! — похвалил стрелец. — Не лазутчик ли ты польский? Пойдем-ка в расспросную избу!
— Господь с тобой! Какой я лазутчик. Дела у меня государевы.
Направились в село. Стрелец привел к избе, раскрыл двери.
— Заходи!
В избе за столом сидел служивый человек в кафтане. Из узкогорлого кувшина он неторопливо налил в кварту браги, отпил, вытер усы и бороду.
— По государеву делу, — стрелец кивнул на игумена. — А по какому, не знаю.
— Говори, старец, да не ври: плети на Руси ременные.
Игумен Афиноген не обиделся. На то и рубеж, чтоб его караулить. Но служивому ответил твердо:
— В мои года, служивый человечек, лгать негоже. От четырех монастырей Белой Руси послан я за делом к государю…
Служивый не дослушал игумена — к избе подкатили два крытых дормеза. Стрелец сообщил, что прибыло посольство литовское. Служивый бросился из хаты. Поднялась суета. Посольству приказали ехать дальше, в съезжую избу, где его встретит воевода вяземский Ивашка Хованский.
К съезжей избе игумен и старец Елисей пришли следом. Посольство встретил воевода Хованский, рослый, с широкой русой бородой, остриженный под горшок. Он был в синем кафтане, высоких сапогах, с саблей на боку. Послы откланялись ему в пояс. Хованский ответил поклоном; стоял гордо, широко расставив длинные ноги. Литовские послы доставали грамоты.
Посольские грамоты воевода читать не стал. Только покосился на печати, подвешенные на тонком волосе, и сказал толмачу, что коней до Москвы даст. У игумена Афиногена долгие расспросы не вел и повозки не дал.
— Нет свободных коней, — сказал он. — Езжайте, как ехали.
Игумен Афиноген и не просил лошадей. Был рад скорому дозволу. Откланявшись Хованскому, кивнул старцу Елисею, чтоб рта не раскрывал, а шел спорней.
Дивится игумен Афиноген Москве. Велик город. Из конца в конец версты на три лежит. А кругом не обойти за день. Вокруг монастыри — Новодевичий, Андроников, Симонов, Данилов. В городе соборов понастроено, а главой всем собор Василия Блаженного, что на рву, противу колокольни Ивана Великого. А там, за метровыми стенами кремля — палаты всемилостивейшего государя Алексея Михайловича. Посады, что выросли вокруг кремля, обнесены крепкими стенами Китай-города. Игумен Афиноген бывал в больших городах и малых, видел Киев и Константинополь, но ни один из них так не волновал душу, как Москва. Со всех концов великой Руси тянется сюда люд, чтоб утвердить свое право на житие. Всех встречает она хлебосольно и по мере сил своих помогает.
Шумно и людно в Москве. В посадах одни крамники и ремесленный люд. В крамах все, что душа желает: сукна, обувка, стравные речи. В купецких крамах заморские товары не только на деньгу, а и на меха выменять можно. У игумена мошна пуста, и покупать не за что, но в крамы заглядывает из-за любопытства, чтоб цены знать. Крамники рады покупателю, хвалят товары и клянутся, что дешевле и лучше не найти во всей Москве. Пучеглазый горбатый крамник с огненно-рыжей бородой схватил за рукав игумена и потащил к полкам.
— Бери, отец, габу на ризу! Дешево отдам, бери…
Игумен щупает и мнет пальцами материал, цокает, качает головой.
— Добрая габа, вельми добрая. Но пока непотребна.
Крамник прислушивается к говору, трясет бородой.