Потап распахнул двери.
— В корчме в Могилеве брагу пил? — спросил Алексашка.
— Было раз…
— Корчмаря Ицку знаешь?
— Кто его помнит! Разве одна корчма?
— Сховай человека, Потап!
— Не из леса… что секли сегодня? — догадался мужик.
— Коли знаешь, толковать тебе нечего. Побудет неделю, а там подумаем. Поесть дай…
— Я сало не ем, — прошептал Ицка.
— По салу жив будешь, — ответил Потап. И уже Алексашке: — Езжай, сховаем…
Алексашка вышел из хаты с облегченным сердцем. Садился в седло тяжело. Теперь только почувствовал, что устал. Хотелось спать.
Едва выехал из деревни, услыхал конский топот. Опытное ухо определило, что едет один всадник. Кто может ехать глухой ночью? Натянул поводья и вытащил саблю. Фигура всадника в ночной мгле выросла сразу, в десяти шагах. Всадник тоже увидел Алексашку и остановился. Стояли молча, кто первый подаст голос.
— Кто будешь? — спросил Алексашка.
— А ты кто?
— Отвечай да не хитри. Не то — одним махом снесу голову!
— Хитрить не горазд. Из Могилева еду.
Голос показался Алексашке знакомым. Он тронул поводья. Конь подошел ближе. Всматриваясь в седока, Алексашка удивленно окликнул:
— Степка!
— Ты, сотник? А я думал, проскочу и око не увидит.
— Куда собрался?
— Куда глаза глядят. Подамся на Быхов, к гетману Золотаренко.
— Не по душе Поклонский? — усмехнулся Алексашка.
— Извечных ворогов наших — шановное панство — Поклонский под свое крыло берет и чернь карает не меньше. Не хочу под его хоругвей быть.
— Не ты один так мыслишь.
— Бежим вместе, сотник! И тебе у Поклонского делать нечего. Думаешь, не вижу, как душа твоя терзается? Зачем неволишь себя? Помянешь мое слово: биться с Радзивиллом не будет Поклонский. Ворон ворону глаз не клюет. А то, что он государю в ноги бил челом — маенток свой сберечь хочет…
Все, о чем говорил Степка, было давно понятно Алексашке. И ему не раз приходила мысль убежать в казацкое войско. Все не хотел верить, что Поклонский оборотнем станет. А теперь, может быть, и решился бы махнуть со Степкой под Быхов, да сдерживало то, что воевода Воейков сидит в Могилеве и, как понимает Алексашка, дожидается государева войска.
— Я повременю еще, — ответил Алексашка. — К зиме видно будет.
— Вольному воля, — вздохнул Степка. — Не поминай лихом!
— Бог тебе в помощь.
Алексашка тронул коня, и тот побрел по дороге.
Сентябрьским днем в Могилев прибыл подьячий Посольского приказа и привез государеву грамоту. Пан полковник Поклонский принял подьячего со всеми большими почестями, хотя они не были положены столь невысокому чину. Но известия, которые привез подьячий, заслуживали наивысшего внимания мещан, купцов, посадских людей. Собрались члены магистрата, суда и райцы. Былые споры и обиды забыли. Пан Поклонский взял грамоту и начал читать пункт за пунктом. Каждый из них вызывал восторженное покрякивание и возгласы. Когда Поклонский закончил, стали на память перечислять пункты.
— Мещанам дозволяется торговать в Могилеве беспошлинно.
— Не спеши, пан Болеслав! Наперво сказано, что городу покинуто Магдебургское право. Потом уж остатнее.
— Я и говорю! Городу даны две ярмарки по двадцать дней.
Затем перечисляли все остальные права. Посадские люди освобождались от воинской службы. Мещанам обещалось, что их не будут переселять в другие города. Шановное панство, которое приняло государево подданство, может пользоваться всеми правами на маентки и на чернь, которыми владела. Пану Поклонскому государь пожаловал местечко Чаусы, четыре деревни и усадьбу в Могилеве. Не обминул царь панов Вартынского и Шелковского. И один лишь пункт словно не заметили, словно пропустили. Он гласил, что мещанам и дворянам католического вероисповедования запрещалось занимать служебные места в магистрате и суде.
И все же доброе расположение было нарушено и омрачено. На взмыленных лошадях примчалась из деревни Пашково семья пана Скурмы. Пан упал в ноги Поклонскому и просил наказать злодеев, спаливших маенток.
— Кто спалил? — допытывался Поклонский.
— Спалили, — лепетал пан Скурма. — Чернь спалила, мужики…
— Знаешь, кто зачинщик?
— Знаю. Господом прошу, накажи! Маентки палят, грозятся поубивать и до казаков уйти.
Как ножом полоснул сердце пан Скурма. Черкасы, выходит, для черни ближе. Правду говорит пан Шелковский, что мужики все меньше и меньше идут в полк. И еще говорил пан Шелковский, что бегут из полка те, кто раньше сам просился в него. Пан Поклонский сжал кулаки, с сожалением посмотрел на пана Скурму, стоявшего на коленях.