— Ты что?
— Да так…
— Млосно стало? — допытывался голос.
Алексашка поднял голову. Возле него, пригнувшись, стоял стрелец с мушкетом. Алексашка знал его — вместе скакали из Москвы в отряде воеводы Воейкова и Поклонского. Алексашка вспомнил имя стрельца: Елисей. Увидав его сочувственное лицо, ответил:
— Млосно… Третий день не жевал ничего.
— Тяжко, — согласился Елисей. Он присел на корточки, расстегнул ольстр и вытащил из него тряпицу. Развернув ее, протянул Алексашке вареный бурак, — Пожуй!
Алексашка посмотрел на бурак.
— Сам не ел…
— Бери. Я один сгрыз.
Алексашка взял бурак и слабыми, шатающимися зубами начал кусать сочную мякоть. Нестерпимо хотелось есть, и, откусывая, глотал, не жуя. Ему казалось, что сейчас мог бы съесть двадцать бураков. Но такое желание было несбыточным. С харчами в городе стало совсем плохо. Стрельцы промышляли кто где может. Что будет через неделю-две, никто предвидеть не мог. Радзивилл не отступал от вала. Два тяжелых приступа стрельцы отбили. После них гетман прислал воеводе еще одно письмо и предлагал сдачу. Воейков изорвал бумагу на мелкие клочки и приказал их пустить по ветру с вала.
В середине апреля стрельцы стали резать слабых коней и варить мясо. Только не менее страшнее голода была хворь, которая зловеще ползла по городу.
— Мрут от животов, — сказал Алексашка, доедая бурак.
— Отощал люд, оттого и мрет, — Елисей вздохнул. — К отощавшему хворь липнет, как черт до грешной души…
В городе ударил колокол. Ударил негромко, но тихий и протяжный звон его долетел до вала и поплыл к посаду. Потом послышался второй удар. Алексашка прислушался. Посмотрев в сторону города, определил:
— Успенская церковь. С чего бы?..
— Бога побойся, — строго заметил Елисей и перекрестился. — Или забыл?!.
— Прости, всевышний! — прошептал, крестясь, Алексашка и вспомнил: — Праздник входа господня в Иерусалим… Сегодня вербная неделя…
— Можно есть рыбу и запивать вином. — Вслушиваясь в перезвон большого и малых колоколов, Елисей сказал: — Говорили, что службу будет нести архиепископ.
— Послушать бы!
— С вала уходить нельзя. Неровен час — нахлынут иезуиты. — Посмотрев на Алексашку с сожалением, согласился: — Ежели тебе так охота, беги, глянь. Только недолго будь.
Алексашка поднялся, оглядывая посад. Недалеко, за домами, виднелись костры Радзивиллова войска. Было видно, как возле костров грелись стрелки. Ничто не предвещало боя. Алексашка оставил Елисею мушкет.
— Я быстро…
Двери Успенской церкви были широко раскрыты. Алексашка снял шапку, пригладил вскудлаченные волосы и вошел в храм. На амвоне в расшитой светлой ризе высилась худощавая фигура Иосифа Бобриковича. Вздрагивали огоньки свечей, и длинная серая тень архиепископа колыхалась на алтаре. От дверей до самого амвона стояли горожане — мужики, бабы, дети. Почти у всех в руках Алексашка видел веточки вербы. Бобрикович читал молитву и просил бога благословить вербу и тех, кто ее принес. Прислонившись спиной к холодной стене, прикрыв глаза, Алексашка слушал молитву. А в голове снова кружило, и голос архиепископа то удалялся и пропадал где-то далеко-далеко, то гремел близко, рядом. И тогда в ушах стучала кровь.
Алексашка словно забылся. И очнулся, когда в храме звучало торжественное пение. Бобрикович освещал вербу святой водой. Алексашке хотелось тоже держать в руке веточку вербы, чтоб она охраняла его и людей от злых духов, дома — от пожара, хлеба — от градобития, чтоб помогла ему в грядущем бою с ворогом. Алексашка зашептал молитву. И в тот же миг город всколыхнул взрыв. Расталкивая прихожан, Алексашка выбежал из церкви. Над деревьями, над церковью с криком кружили вороны, напуганные грохотом. Алексашка помчался к валу. Клубы дыма, пахнущие порохом, поплыли в лицо.
Алексашка поднялся на вал и нашел Елисея на том же месте, где оставил его.
— Держи! — Елисей протянул мушкет. — Острог взорвали…
Вытянув шею, Алексашка вглядывался в сторону острога, который стоял на валу. Острог дымился. Одна его стена была обрушена. Возле острога маячили воины.
— Выбрали, ироды, день, — процедил сквозь зубы Елисей.
— Как же они подкопались? — недоумевал Алексашка.
— Видишь, смогли… — и закричал: — Ляхи идут!..
По спине Алексашки пробежал холодок: сверкая отточенными пиками, к дымящемуся острогу шла колонна пехоты.
— Туда надо идти, — кивнул Елисей.