Владыка открыл потайную дверцу шкафчика, достал бутылку с мальвазией. Долго шарил рукой по полке — шкальчик не нашел. Тогда вытащил пробку и отпил несколько глотков из горлышка. Мальвазия была свежей и крепкой. Во рту растеклось тепло, обдало грудь жаром. Владыка спрятал бутылку, но через минуту достал ее снова: велик был соблазн. Утолив желание, вытер ладонью усы и, постояв возле двери, прислушался: никого не слышно. Осторожно задвинул в дверях щеколду.
В евангелии, что лежало на столе, ногтем неторопливо приподнял кожу на дощатой обложке и вытащил листок. Придвинул свечу и в который раз прочел написанное… А на всей земле нашей униаты свирепо лютуют… а жолнеры королевские на колья сажают бедных людей невинных, разоряют маемость и сгоняют с земель, принимать веру католическую примушают…
Прочитав, подумал, дескать, обязательно следовало б дописать, что к Богдану де Хмельницкому собрались в полки многие люди своевольные и пашкенные мужики, побив панов своих в их маентностях… Пусть знают и помнят в Москве, что Белая Русь с казаками вместе стоит, как с братами, и одной верой с Великой Русью связана…
Взял перо, придвинул ближе чернильницу. Долго шарпал пером по жестким редким волосам. Потом поднялся, раскрыл шкафчик и допил мальвазию…
Сел за стол снова. А в голове приятно шумело, и легкий, тихий звон стоял в ушах. Положил голову на руки и забылся…
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
— Была ли надобность, пане ксендже, вытаскивать эту мерзкую бабу и ховать заново? — войт пинский полковник пан Лука Ельский болезненно сморщился и отпил из кубка зубровку, разбавленную вишневым соком.
Зубровка была недостаточно холодной, и пан Ельский сплюнул на пол. Схватил на столе звоночек. В кабинет тут же вбежала служанка.
— Подойди-ка ближе, — процедил сквозь зубы войт. — На лед ставила?
— Ставила, ваша милость, — служанка побледнела.
— Пся юшка!.. — в лицо девке плеснул из кубка. — Неси холодную!
Не вытираясь, служанка бросилась к погребам.
Ксендз Халевский сдвинул брови, отпил вино и продолжал прерванный разговор:
— Была, ваша мость. Хлопы и схизматики должны знать и помнить всегда, что нет другой веры и отступничество карать будем жестоко и справедливо. Неужто забыл владыка Егорий, что слово Брестского собора свято? Помнит. А ведь не уразумил чернь. С его ведома отпевали в церкви бабу. Я думаю, ваша мость, что делал сие с умыслом, дабы сеять смуту и непокорство.
— Не перечу, пане ксендже. Непокорство каленым железом выжигать будем. Только выждать час надо. Смотри, как спокойно стало в крае. Поняли схизматы, что приходит конец антихристу Хмелю — сейм объявил посполитое рушение. А ты разворошил осиное гнездо. Это совершить следовало позже, когда Хмель и собратья его на колу сидеть будут.
Ксендз Халевский не согласился.
— Может, и присмирела чернь, но поверь, — ксендз приложил ладонь к груди, — поверь мне, вельможный, что мысли бунтуют у нее.
Лука Ельский рассмеялся. В комнату вошла служанка и поставила на стол бутылку зубровки. Войт дотронулся пальцами и остался доволен: лед. Посмотрел девке вослед и кивнул.
— Пусть чернь думает, что хочет. Мне надо, чтоб покорство было. А в голову к хлопу не залезешь. Владыке Егорию наказать надо, пусть не играет с огнем. Не то…
Войт не досказал, но Халевский понял его. Согласно кивнув, скривил губы:
— Крамольные мысли водвоя опаснее. Тот же бунт.
В саду тонко засвистела иволга. Лука Ельский прислушался, распахнул окно. В комнату влетел теплый ветер, пахнущий свежим сеном — за Пиной мужики косили луга. Из окна видна серебристая гладь реки, мост, узкий и шаткий, часовой с алебардой. Ельский прошелся по комнате, заложив за спину короткие руки. Тихо ступая по мягкому ковру, смотрел на носки своих сафьяновых сапог и говорил:
— Жалкие банды схизматиков, что прячутся в лесах, — не угроза для Речи Посполитой. В Несвиже стоят уланы и пикиньеры пана воеводы Валовича. Гетман Радзивилл нанял в Нидерландах рейтарское войско. Его ведет немец Шварцох, который был на службе у герцога Саксен-Веймарского и участвовал в штурме крепости Аррас под знаменами маршала Фабера. — Войт поднял палец и многозначительно кивнул: — Это что-то значит!
Лука Ельский остановился посреди комнаты, прислушался. Ксендз Халевский тоже услышал далекие людские голоса.
— Что это? — войт взял звоночек.