Капрал Жабицкий опустился на колено и склонил голову.
А с пола вскочил поспешно — за раскрытым окном послышался конский топот и гневный окрик часового.
— Пусти повод! — раздался хриплый бас. — До ясновельможного пана войта.
В комнату вбежал пан Лука Ельский. За ним появился в изодранном синем сюртуке, запыленный, с взлохмаченными волосами и без шлема сержант из охраны пана Гинцеля. Никакого сомнения не оставалось: произошла беда.
— Что?!. — закричал войт, теряя самообладание. Лицо его стало белым, как воск. Тревожно блуждали глаза. — Говори!..
— Черкасы… ваша ясновельможность… — сержант разжал сухие, белые от пыли губы.
— Говори!.. — не выдержал войт. Он сжал кулаки. Побелели и раздулись ноздри.
— В двадцати верстах от Пинска в лесу наткнулись на завал… — сержант рассказывал коротко, но подробно. — Когда остановился дормез, налетели вороньем со всех сторон черкасы… Сабли повытаскивали, сквернословят… Потом выхватили из дормеза пана Гинцеля и запросили выкуп. Если б у пана было злато, наверно, отпустили бы… О чем говорил атаман черкасский с паном — не слыхал. Видел только, что налились очи кровью у злодея, рассвирепел, показал перстом на дерево… Пана Гинцеля схватили, поволокли к дубу и засилили…
— Говори!.. — заметался по комнате пан войт. — Что было потом?..
— Потом… — сержант передохнул. — Пани не трогали… Потом накинулись на рейтар, порубили… Как вынес меня конь — не знаю.
— Почему не бились с харцизками?! — допытывался войт.
— Бились, пане. Их было больше сотни…
— О, свента Мария!.. — шептал ксендз Халевский.
Пан войт Лука Ельский утомленно опустился в кресло. От обиды и бессилия сперло дыхание. Схватил звоночек. Когда служанка приоткрыла дверь, закричал в лютой ярости:
— Вон!.. Пшекленто быдло!..
О смерти достопочтенного пана Гинцеля гетман Януш Радзивилл узнал через три дня после случившегося. Известие сие близко к сердцу не взял — не любил старого высокомерного шляхтича. Откуда появилась неприязнь, сам понять не мог. И, вместе с тем, знал причину. Пану Гинцелю благоволил король Владислав и подарил ему черные земли, которые лежали на его, Радзивилловых, межах. Тревожило другое. Дороги стали совсем непроезжие. Разбойники появляются внезапно в самых глухих местах, шкодят и, как ветер, исчезают.
Думая об этом, гетман ходил вдоль пруда, заложив руки за спину. На берегу кормили лебедей. Черные, с серебристым отливом птицы доверчиво брали крошки хлеба из рук садовника. Гетман подошел ближе. Лебеди, ворочая изящными черными головками, боязливо отплыли в сторону.
— Тварь! — прошипел гетман.
Далекий конский топот заставил повернуться. Гетман видел, как мимо каплички проскочил всадник и, стегая коня, помчался к мосту. Возле замка остановился. «Беда не ходит одна…» — подумал гетман и не ошибся. Через несколько минут к пруду прибежал слуга. Остановившись поодаль, сообщил:
— Срочный чауш, ваша мость. От пана хорунжего Гонсевского.
— Что еще там? — и прикусил губу.
Януш Радзивилл прочел писанное цифирью письмо и, пройдя в кабинет, стремительно заходил из угла в угол. Не хотелось верить сообщению хорунжего. Но события в Варшаве научили многому. Гетман понимал, что сейчас необходима строжайшая осторожность, но и медлительность невозможна. Следовало принимать решение. Появилась мысль схватить пана Замбржицкого и в Варшаве пытать. Но прежде чем сделать это, стоило выведать, где полковник Кричевский.
Гетман взял звоночек. Слуга появился не так быстро, как хотелось сейчас гетману. Сверкнул сухими глазами и приказал, почти не раскрывая рта:
— Ротмистра Довнара. Живо!
Слуга знал, что ротмистра гетман вызывал в особых случаях для тайных поручений. За верную службу гетман недавно подарил ему пару штанов и рубаху. Такой милости удосуживались немногие. Слуга со всех ног бросился из замка.
Гетман Януш Радзивилл увел ротмистра в кабинет.
Через час, в сопровождении полсотни гусар, Довнар скакал в Варшаву. В тот же день тайные гонцы были посланы в Киев. Неделю гетман не выходил из кабинета, был молчалив и угрюм, пребывая в томительном ожидании. Наконец появился Довнар. Запыленный и исхудавший, он вошел в кабинет и преклонил колено.
— Полковника Кричевского, ваша мость, ни в Варшаве, ни в Вильне нет. Сказывают, давно не было. Пану канцлеру, как было велено, передал…