Пропели петухи. Шаненя, Алексашка и Любомир вышли из хаты. На дворе было зябко — кончался сентябрь. Небо по утрам затягивало серой, плотной дымкой. Порыжевшие листья кленов и берез устлали дол. Ветер гнал по Пине мелкую рябь. На город тянулся терпкий запах болотной прели. Днем сквозь густую туманную завесу солнце пробиться не могло и висело над лесом желтовато-белым матовым диском.
Любомир пригладил ладонью путаные волосы, спокойным взглядом окинув Шаненю и Алексашку, спросил:
— Ну, что, поедем?
— С богом!
Шаненя хлопнул вожжей по крупу лошади, и она потянула воз, в который был уложен нехитрый багаж ремесленника — седелки, хомуты, десяток колес и новые железные обода. Молча тронулись за телегой Алексашка и Любомир. Алексашка шел и старался не думать о предстоящем деле. Тревожные мысли были только помехой. Уже с вечера все продумано и решено. Ехали по безлюдной улице и знали, что из каждого оконца их провожают зоркие глаза горожан ремесленного посада. В домах не спали.
Еще издали, когда показались Лещинские ворота, Алексашка увидел стражу — двух часовых с алебардами. Они стояли у закрытых ворот. Один из них поглядывал в амбразуру. Подъехали ближе и остановились. Часовой в шлеме и с кирасой на груди недобро посмотрел на Шаненю.
— Куда едешь?
Шаненя придержал коня.
— В Логишин утварь везу… Раскрывай ворота!
— Поворачивай назад! — рассерженно приказал часовой.
— Чего кричишь, стражник? Поворачивай, поворачивай! Я утварь везу. Купцам нонче ворота открыты…
Добродушный тон Шанени смягчил стражу, и часовой недовольно фыркнул:
— Не видишь, баранья твоя голова?! — он кивнул на ворота. — За стеной казаки. Велено не выпускать никого из города и врат не открывать кому бы то ни было.
— Вот оно что! — Шаненя тихо свистнул. — И купцам уже дороги нету?
— Казакам все одно, купец ты или куничный. Порубят и тех, и других.
Шаненя закачал головой. Но уже было радостно то, что стража заговорила. Видимо, стоят часовые всю ночь, хотят спать и обрадовались, что разогнали разговорами сон.
— А знаешь, мы через шляхетный мост проехали Пину. Там стража пропустила.
— Не мели! И там наглухо закрыто.
— Не веришь?!. Неужто придумывать стану? Вот тебе крест, проехали…
Часовой не заметил, как Любомир взобрался на лестницу и высунулся над стеной по пояс. Снял малахай, снова надел. Лестница скрипнула. Часовой схватил в обе руки алебарду.
— Слазь!
— Чего испугался? — удивился Любомир. — И поглядеть нельзя, что там за казаки…
— Слазь, говорю, нечистая твоя душа! Не то… — и размахнулся алебардой.
Любомир поспешно соскочил: со стражей шутки плохие. Отошел к телеге, прислушался. За стеной, в стороне леса, трижды прокричал филин. Отлегло сердце — их заметили.
— Ох и злющий ты! Никаких казаков не видать.
— Я те покажу, смерд поганый! — не унимался часовой, потрясая алебардой.
— И ты смерд, — отбивался шуткой Любомир. — Или, может, княжеского роду?
— Что делать будем? — нарочито громко спросил Шаненя.
— Видишь сам, гонит воин, — с обидой ответил Любомир. — Придется поворачивать оглобли.
Втроем переглянулись и поняли друг друга. В лесу казаки сидят на конях и, может быть, вытянули из ножен сабли. Ждут. Тянуть дальше нельзя. Уже проходит серая, предутренняя мгла. Город оживал. Где-то недалеко гремели бадьей колодца. К воротам может подойти свежая стража, а то и войско. Надо было действовать решительно и смело, без промедления.
Перед самыми воротами Шаненя начал разворачивать коня.
— Стой, атоса слетела! — предупредил Любомир.
Часовой не хотел смотреть, как надевали атосу.
Приставил к стене алебарду и приник к амбразуре. Был самый подходящий момент, и Любомир воспользовался им. Выхватив кинжал, пырнул часового, и тот, схватившись за бок, со стоном покатился по земле. Второй часовой не сразу сообразил в чем дело. Но когда опомнился — было поздно: Любомир занес над его головой алебарду, а Шаненя и Алексашка уже возились с тяжелым засовом на воротах.