А в монастыре стоял грохот. Казаки, разыскав лестницы, добрались до высоких окон и вырывали тяжелые свинцовые рамы. Один казак ловко работал топором. Слетела вниз шапка, и оселедец смешно заболтался из стороны в сторону. Увидав здесь Шаненю, Небаба обрадовался.
— Богатый кляштор попался. Не зычить нам лучшего, — и кивнул на окна.
Мужики смотрели, раскрыв рты, и не понимали, зачем атаману понадобились монастырские окна. Шаненя сам не знал, но все же догадался.
— Пули лить будут. Чистый свинец… Зеньки бы не таращили, а помогали.
Мужики полезли к окнам. Небаба осмотрел первую раму, ударил топориком по мягкому металлу, остался доволен.
— Несите в кузню к Шанене, — приказал казакам. — Там все прилады найдете.
Но Шаненю Небаба не отпустил. Тот понял, что предстоит разговор с атаманом. В кузню повел Алексашка.
Алексашка был рад делу, которое дал Небаба. Теперь-то сблизится с казаками, о которых много слыхал и думал. Сегодня убедился сам, что народ это храбрый, отчаянный, за веру нерушимо стоит. Казак с оселедцем, что выламывал раму, пристально посмотрел на Алексашку, смерил его взглядом, пощупал крепкую руку и, обнаружив мускулы, показал ряд белых зубов.
— Як зализо! Козаком будэш… Мене Юрком кличуть… А тэбе як?
— Алексашкой.
— Чуднэ имя… Мабуть, Олекса?
— Как хочешь. Абы в печь не ставил…
Вдвоем легко подхватили раму и потащили в кузню. Нести ее неудобно. Сабля непривычно бьет по ноге, мешает шагать. Алексашка быстро вспотел. Оглянулся, а следом казаки тащат вторую раму.
Во дворе Ховра бросилась к Алексашке со слезами.
— Где Иван?
— Цел твой Иван! — с достоинством ответил Алексашка. — С атаманом Небабой в кляшторе стоит.
Юрко увидел Устю и заохал:
— Ото дивка! Мо твоя?
У Алексашки радостно забилось сердце. Откинув шапку на затылок, гордо ответил:
— Моя!
Устя бросила суровый глаз на Алексашку и скрылась в хате.
Юрко осмотрел кузню, ударил несколько раз молотом о наковальню, как будто хотел убедиться, крепка ли она, и, прилаживая на ее угол раму, рассказывал:
— Пять тысяч реестровых казаков на Украине, считай — ничего. Под Желтыми Водами гетман Хмель говорил, что половина Черкасчины реестровой станет. Тогда — амба! Конец панской неволе. Те, кто под Водами с гетманом был, — в реестровые попадут.
— А ты был?
— Я-то? О-го-го! И под Азовом сидел, — Юрко закатал рукав. Повыше локтя Алексашка увидел синевато-красный рубец. Он был свежим. Юрко сморщился, словно от боли. Про Азов Алексашка ничего не слыхал. Подумал только, что обошел казак половину света, много повидал.
— Далеко этот Азов?
— У моря. Далеко.
— Недолго было совсем отсечь, — Алексашка снова неодобрительно посмотрел на руку.
— И такое у казаков бывало. Пока меня господь бог бережет. А как дальше будет — не знаю.
— Что это тебя под Азов занесло? — не унимался Алексашка.
Юрко затеребил оселедец и уставился на Алексашку удивленными глазами.
— Дурной ты или не понимаешь? Война с турками была.
— Я почем знаю, война или не война? У нас на Белой Руси про Азов и про турков слыхом не слыхать. Одна татарва набегала.
Юрко помягчел.
— Десять год назад турки набежали на Азов. Взяли город и оттуда — на станицы донские за полонянками и скарбом кидались. Нечто можно было терпеть такое? — Юрко сверкнул черными глазами и насунул на лоб шапку. — Азов взяли, а турков порубили. Через год пришел под стены татарский посол и велел сдать город. А казаки ему ответили: «Не токмо что город дать вашему царю, и мы не дадим с городовой стены и одного камня снять вашему царю, нешто будут наши головы так же валяться, станут полны рвы около города, как топеря ваши бусурманские головы ныне валяются, тогда нешто ваш город Азов будет…»
— И что было потом?
— Потом, через года со три, пришел Гусейн-паша с несметной ратью и обложил город. Ушли мы. Не стали кровь лить. Но и турок не стал вершить набеги.
Юрко замолчал, насупился, думая о чем-то своем. Не спрашивал больше об Азове и Алексашка. Было ясно ему, что Юрко казак храбрый, земле своей предан и вот уже десять лет не слезает с коня. Год ему было за тридцать, и Алексашка подумал, что должна быть у черкаса семья. Тревожить казацкое сердце не хотелось. Алексашка снял с потухшего горнила два молота, разыскал зубило, положил клещи.
— Да, повидал ты немало. А родом откуда?
— Где был, там нету. Ни рода теперь, ни племени. Только, может, ждет меня Мария. Если жива. Вот такая, как твоя, чернобровая…