Гришка Мешкович уходил из города с болью. Вот уже много зим и лет прошло, а он не отлучался от дома. Но идти под Речицу искать загон атамана Гаркуши вызвался сам: места тамошние хорошо знал — некогда отец его, тоже шапошник, ездил в Речицу и Гомель за товарами.
Детишек Гришкиных взялась досмотреть баба Ермолы Велесницкого, и Мешкович отправился в путь со спокойным сердцем. В мешочек положил краюху хлеба и кусок вареной баранины. Под армяком спрятал кинжал, который отковал ему Алексашка, и на зорьке шмыгнул через ворота. Над Пиной клубился туман, и влажным холодком тянуло на шлях.
Дорога петляла, огибая вечные болота, затянутые зеленовато-ржавой пеленой. От болот тянуло сыростью и плесенью. Кое-где горбами высовывались из воды кочки, покрытые густым, уже светло-рыжим мохом. А в нем яркими красными огоньками сверкала брусника. К ягоде не подступиться. Станешь на кочку и провалишься по пояс в холодную трясину. На десятки верст болота и болота. Лишь кое-где появляются песчаные островки и на плешинах этих, тесно прижавшиеся друг к другу, низкие, нахохленные, как совы, хаты. Потом снова болота, заросшие олешником и аиром. От болот на сотни верст окрест расползается по городам и весям страшная болезнь — лихорадка. В осеннее время в этих местах гнетущая тишина: ни птицы, ни комара, ни зверя. Тихо шуршат под ветром камышовые стебли и плывут низкие облака.
Отошел Гришка верст пятнадцать и попал в первую деревню. Прижались хаты к самому шляху: за хатами снова болота. В деревне тихо, как в осеннем лесу. Где-то в траве, возле хаты, жудосно канючила кошка. «Брысь!..» — крикнул Мешкович и гулко хлопнул ладонями. Кошка выползла. Худющая. Шерсть на ней выдрана и висит клочьями. Кошка посмотрела на Мешковича зловещими зеленоватыми глазами и, перебежав дорогу, скрылась в пожухлой траве. «Не к добру…» — подумал Гришка Мешкович и перекрестился.
Заглянул в одну из хат. В ней темно: крошечное оконце, затянутое пузырем, света не дает. Распахнул пошире дверь. Возле двери лапти, кадка с водой, коновка. Зачерпнул и выплеснул воду — тараканов полно. Пить не стал. Бросил на лавку коновку, и она покатилась со звоном. Возле другой хаты показалась старая сгорбленная старуха. Она долго и внимательно рассматривала Гришку подслеповатыми глазами.
— Одна в деревне, мати? — удивился Мешкович.
— Может, и есть кто, — зашамкала старуха беззубым ртом. — А может, и одна.
— Куда подевались мужики?
Опираясь на ореховую палку, старуха долго молчала. Землянистое сморщенное лицо было неподвижно. Только часто моргали слезящиеся глаза да вздрагивали сухие пальцы, сжимавшие кий. Мешковичу показалось, что она не слыхала, о чем он спросил. Вдруг морщинками сошлась кожа на восковом лбу. Старуха раскрыла беззубый рот:
— Неужто не знаешь?
— Не знаю, мати.
Старуха с укором посмотрела на Мешковича.
— Налетели намедни, ако вороны, и мужиков в войско… Всех, кто налоги мае… Позабирали, позаграбастали… Бабы, ведомо, в маентке барщину отбывают… А ты не знаешь… Откуда странствуешь, человече?
— Отселе не видать, мати. Из Пинска иду.
Старуха снова наморщила лоб, сухой желтой рукой подбила под дырявый платок жидкие седые волосы.
— Правду ли сказывают, человече, в Пинеске?.. — И замолчала, стараясь вспомнить, что сказывают.
Гришка Мешкович догадался, о чем хочет узнать старуха.
— Знать, правду сказывают, мати. Сил больше не стало терпеть панов и иезуитов. Душа начала гореть… Поднялась чернь и работные люди.
— А то, что казаки были? Правду бают? Мешкович усмехнулся: все известно старухе. Еще раз хочет послушать.
— Были.
— Откуда тутоси казаки — понять не пойму, Стара стала и глупа… И далече путь держишь?
— В Гомель.
— Далече тебе шагать… Шагай с богом!
Старуха перекрестилась костлявыми пальцами, и губы беззвучно зашевелились. Она дала Мешковичу ковшик воды. Выпил, а жажда не прошла. Вода ржавая, пахнет болотом. Да и берут ее из болота, а не из колодца. Хотела старуха что-то сказать, да не успела. Пока собралась с мыслями, Гришка Мешкович был за порогом.
Вот уже последняя хата. За ней — кусты орешника и лес. Березы с побуревшими листьями грустно свесили долу тонкие ветви. Вдруг хруст сухого орешника и грозный окрик:
— Стой, смерд!
Повернул голову, и пересохло во рту. Прямо на него наставлен мушкет. Одним прыжком оказался возле Гришки Мешковича воин с алебардой. «Тайный залог! — мелькнуло в мыслях. — Бежать!» Но бежать не решился — наверняка станут стрелять. И неведомо, есть ли впереди засада? Остановился.