Зыгмунт отвязал повод, сжал его в жесткой ладони. Раздумывал: так уехать, или расквитаться с паном за все сразу. И не быть в долгу? Видно, так будет справедливей. Слез с телеги, пошел к хате. Тихо ступал, а казалось, что шаги гремят на всю округу. Потянул дверь. Она предательски заскрипела. Заворочался в сене пан Скочиковский, засопел, повернулся на бок. Замер Зыгмунт посреди хаты. Выждав, приблизился к полатям. Пан глубоко дышит носом, присвистывает. «Чего медлить?.. — спросил себя холоп. — Вот сейчас… И за все сразу… За все муки, что сносил… За все страдания…» И, навалившись на пана Скочиковского всем телом, сжал, словно клещами, потную, теплую шею…
Вышел из хаты с трепетким сердцем. О штаны брезгливо вытер вспотевшие ладони. В деревне было тихо. Взобрался на буланого и задергал поводья. Двенадцать верст конь прошел к рассвету. Ворота в город были заперты, и Зыгмунт яростно застучал кулаком.
— Чего колотишь? — послышался осторожный недовольный голос.
— Впускай! Важное дело к атаману.
— Какое дело?
— Не твоего ума. Да не мешкай!
Стража пропустила Зыгмунта, и верховой казак повел его к шляхетному городу, где стоял шатер Небабы. И джуре Любомиру ни единого слова не сказал Зыгмунт. Твердил свое: атаману выложу. Любомир разозлился — может быть, у хлопа тайные коварные умыслы? Ощупал Зыгмунта и, убедившись, что под рубахой нет кинжала, пошел будить Небабу. А тот уже не спал, весь разговор слышал за тонким пологом.
— Пусть заходит.
Зыгмунт вошел и, как мог, все рассказал Небабе. Атаман слушал, и когда Зыгмунт замолчал, спросил вкрадчиво:
— Ты — лях. Как же ты решился на измену королю?
Вначале Зыгмунт растерялся и не знал, что ответить. Хлопая близорукими глазами, морщился, как от боли, и, наконец, виновато вымолвил:
— Лях. А если и лях? Пан одинаково сечет, что белорусца, что ляха, что черкаса. И ляху несладко под паном.
Небаба был доволен ответом.
— Достойно! Вот тебе казацкое спасибо! — и протянул руку. Откинув полог, крикнул: — Джура, собирай сотников. Зови еще Шаненю и Велесницкого.
Не прошло и часа, как в шатер Небабы собрались казацкие сотники. Потирая кулаком сонные глаза, вошел Шаненя и сел у полога на маленькую скамейку. Небаба был весел и в добром расположении. Сбывалось то, что он предвидел — знал: придет Лука Ельский с войском и артиллериею. Теперь он был доволен, что послал гонца к Гаркуше. Дня через два загон должен подойти к Пинску и ударить в спину пану Мирскому.
Сидели в шатре недолго. Небаба предложил сотникам хитрый и смелый план. Сотники слушали, пощипывая усы, прикидывали в уме, насколько правильна задума атамана, и, наконец, согласились, утвердив коротким словом:
— Добре, батько!..
Небаба просил Шаненю подтянуть к Северским воротам двадцать, а то и больше телег, упрятать их за хатами. У городских ворот убрали стражу, а ворота раскрыли. На все дороги, ведущие к городу, послали тайных дозорцев.
В это утро варить кашу казакам не пришлось. Примчались дозорцы с вестью: к Пинску движется войско и находится оно в трех верстах от города.
Алексашка несколько раз переплывал Пину на лодке и до Струмени ходил берегом. Струмень и шире, и глубже Пины. Вода в ней быстрая, и рыбаки на середину не выходят — несет лодку, как вороными. Луга, что тянутся к Струмени, изрезаны маленькими речулками и ручьями, берега которых заросли черемухой и смородиной. В жаркое сухое лето луга покрываются пестрыми коврами душистых и сочных трав. Сквозь желтые метелки плауна белыми бутончиками с красными лепестками пробивается толокнянка и бледно-розовые, круглые лепестки алтея. Травы эти бабы старательно собирали и сушили, припасая от разных хвороб. Ходил сюда Алексашка не любоваться цветами и зарослями. Шаненя говорил, что в речулках водится выдра — богатый на мех зверек. Шкурку выдры можно продать с большой выгодой. Только поймать выдру трудно, и удается это не всякому. Легче ловить ее зимой, когда выдра вертится у проруби. Проворные мужики раскладывают у прорубей рыбешку, сгребают купы снега и, случается, стрелой бьют из засады. Да нюх у зверька тонкий, не выходит из лунки, если человек на берегу. Шаненя ловит выдру сетью. Ею же пробовал и Алексашка. Он поставил поперек речулки сеть и длинной колотушкой, как в бубен, хлопал по воде у берега. Выбрав сеть, поймал двух зверьков. Принес в хату, поднял над головой. Переливается дымчато-коричневый мех. За шкурку такого зверька купцы дают по два гроша. А за межой, в неметчине или свейском государстве, толк меху знают и серебряной монетой платят.