— Вот, Устя, будет тебе гостинец. Придет Гришка Мешкович, выделает.
Устя смущенно улыбается, краснеет и все же горделиво говорит, опустив очи.
— Не надобен мне мех. Что я, княжна или паненка?
— Чем не княжна? — убеждает Алексашка.
— Тьфу, слушать тошно! — Но подарку рада и любопытства не может сдержать: — Куда ушел Гришка?
— Не говорил куда, но придет.
— Чего это ты ей гостинцы делаешь? — загадочно спрашивает Ховра и качает головой.
— Отчего же нет? — и супит изогнутые брови.
— Дознается пан войт — будет на орехи! — вздыхает Ховра. — Река его и зверь его…
Устя молчит. Усте нравится Алексашка, но вида не подает. Несколько раз вечерами сидели вдвоем на завалинке. Алексашка рассказывал Усте, что Полоцк, вот так, как Пинск, стоит на реке. Рассказывал, что живут там краше и веселее. Устя спрашивала, чем краше? Алексашка многозначительно цмокал и говорил о купцах, что приезжают из-за моря, о боярах и посольских людях, что едут из Московии в далекие земли через Полоцк, о богатых и людных ярмарках, на которые приезжают торговать из Пскова-града, Сабежа-града, Риги-града. «Купцам жизнь краше, — смеялась Устя. — А тебе что?» И впрямь, что ему, Алексашке, от богатства купцов и шляхетной знати?
И в этот вечер сидели на завалинке. Город замер в тревожной тишине, словно в томительном ожидании чего-то страшного, непредвиденного, обещающего большие перемены. Даже собак, которые заливаются по вечерам во всех концах города долгим лаем, и тех не слыхать. От этой тишины небо, звездное и темное, казалось еще более таинственным. От него тянуло холодом, и Устя прикрылась кожушком.
— Не пойму, — рассуждала она, — что затеяли мужики? Пришли казаки. А дальше как будет? Земля панская. И паны никогда не потерпят бунта.
Алексашка не знал, что ответить Усте. И впрямь, как дальше будет? На Украине вроде бы и понятно. Разгонят панов, и пойдет Черкасчина под руку московского царя. Многие казаки станут реестровыми.
— Как будет — не знаю. Может, поубавят оброки и подати. Может, неволить униатством не будут.
— Кабы… — Устя вздохнула.
— Ты чего так тяжело? — Алексашка взял ее руку в свои широкие и жесткие ладони.
— Не балуй! — строгим шепотом бросила она, пряча под кожушок руку.
— Не бойся, не откушу… Придут паны, срубят голову, тогда будешь лить слезы по мне.
— А чего мне лить слезы?! — тихо рассмеялась она и почувствовала, как болью сдавило сердце.
— Неужто не жалко будет?
Устя промолчала.
Пошли в хату глубокой ночью. И приснился Алексашке разговор с Устей. Она положила свою ладонь в его большие ладони и говорит: «Глупый ты, а чего мне жалеть тебя?!» А он в ответ: «Любишь, оттого и жалеешь». Она трясет его руку и твердит: «Люблю, люблю, люблю…»
Алексашка открыл глаза — Шаненя тормошил плечо.
— Вставай, Небаба кличет.
Алексашка вскочил недовольный: такой сон перебил.
— Зачем кличет?
— Стало быть, надо. Ты не мешкай.
На дворе было еще серо. А весь шляхетный город на ногах. Суетились казаки: седлали коней, приторачивали к седлам нехитрые пожитки. Небаба зазвал Алексашку в шатер.
— Пули отлили ладные. Может статься, что сегодня пойдут в дело. Найди Юрко и лейте еще. Потреба в пулях будет.
«Значит, будет бой», — по спине Алексашки волной прокатился холодок. Он пошел искать Юрко. В городе стало тесно и шумно. Возле ратуши толпились казаки и мужики. Ходил, с любопытством рассматривал люд. Повернул к костелу. И там не нашел Юрко. Увидал его среди черкасов на ступенях иезуитского коллегиума. Казаки чистили мушкеты. На каменных ступенях были разложены черные кожаные ольстры, расшитые тесьмой и бахромой. Широкие отвороты прикрывали подпатронники, набитые бумажными зарядами с порохом и пулями. Юрко увидел Алексашку и обрадованно замахал рукой.
— Ходи сюда!
Алексашка подошел, с любопытством рассматривая оружие.
— Стрелял из мушкета?
— Не приходилось.
— Еще придется. Смотри сюда, баранья твоя голова, как заряжать его надо.
Юрко достал из ольстра заряд и затолкал его в мушкет через ствол. Потом взял второй мушкет и начал объяснять, как работает колесцовый затвор и отчего получается выстрел.