— Не может быть! Отворятся… Отворятся…
Мелкой раскатистой дробью ударили барабаны. Запела труба, и драгуны, не нарушая строя, пошли к стене. Продвинувшись вперед, остановились в двухстах шагах. Внезапно над стеной прогремел одинокий мушкетный выстрел и облачком вспыхнул голубоватый дымок. Показалась казацкая шапка и исчезла.
— О-го! — процедил войт. — Это быдло еще собирается давать бой королевскому войску? А может, казаки выстрелом предупредили о сдаче?
Но ворота не открывались и теперь, после выстрела. Стало ясно, что сами они не раскроются. Их надо раскрывать. Предстоял штурм трудный, жестокий. «Окончится ли он победой в первый день? — спрашивал себя войт. И отвечал себе же: — Вряд ли…» Он вынул из кармана сложенный листок и спросил стражника Мирского:
— Пошлем?
Стражник Мирский утвердительно кивнул. Рейтар привел низкорослого щуплого мужика. Руки у него были связаны, и конец веревки держал воин с бердышом. Следом за мужиком явился трубач отряда.
— Развяжи хлопу руки, — приказал пан Мирский.
Сняли веревку. Мужик стоял, как и прежде, с заложенными за спину руками, спокойными и немного грустными глазами смотрел на пана Мирского, словно ему было известно, зачем его схватили два дня назад и увели из хаты.
— Хлоп! — пан Мирский смерил быстрым взглядом мужика с ног до головы. — Ты в Пинске бывал?
— Бывал, пане. Приходилось… Когда панскую пшеницу на ярмарку везли…
— Замолчи! — оборвал стражник. — Язык у тебя мотляется, как сучий хвост. Где ратуша, знаешь?
— Как не знать, пане!
— Пойдешь вместе с трубачом в город, понесешь письмо маршала и полковника пиньского злодеям: ремесленникам и черни. Покажешь трубачу, где ратуша. Пусть прочитают письмо и дадут ответ — напишут или словами, все равно. Чтоб запомнил, что говорить будут. Понял?
— Как же, пане!
Пан стражник Мирский взял из рук войта бумагу и отдал ее трубачу. Тот расстегнул сюртук, положил бумагу за пазуху. Перекинув через плечо трубу, застыл перед воеводой.
— Разговоров с ворами никаких не веди! — строго наказывал пан Мирский. — Спрашивать будут о войске, отвечай, что не знаешь ничего. Скажи, велено ждать ответ до захода солнца. Потом вертайся с хлопом назад… — и добавил, подумав: — Если разбойники отпустят…
Трубач побледнел, но ответил достойно:
— Выполню, ваша вельможность!
Они пошли по дороге прямо к Лещинским воротам. Не доходя полста шагов, трубач остановился, приложил трубу к губам и, набрав воздух, заиграл протяжно и звонко. Звук полетел по городу и замер. На какое-то мгновение стало тихо. Так тихо, что пан Мирский услыхал, как за стеной в стороне шляхетного города жалобно заржал конь. Возле ворот трубач повесил трубу через плечо и постучал кулаком.
— Эй, отворите!
За воротами послышался спокойный, чуть хрипловатый голос. По говору трубач поднял, что говорит казак.
— А ты кто будешь?
— Трубач войска его милости маршала и полковника…
— Ой, матка ридна! Якэ панство до нас…
— Откройте врата, — просил трубач.
— А что надобно тебе?
— Несу письмо полковника Пинского повета и войта пана Луки Ельского.
— Ты ему и труби, пану… Знаешь куда?
— Зело дерзок ты на язык, — обиделся трубач.
— Кому письмо? — спросил другой голос.
— Черни и посадским людям…
— А чернь что, по-твоему, не люди, лихо твоей матери! — зло выругался казак.
— Замолчи, Юрко! — строго приказал голос. — Что в письме том писано?
— Читать буду.
— Напышы пану, колы гавкав вин з гаковныць, уси пацюки здохли от переляку.
За воротами раздался дружный смех.
— Тише! Ржете, ако кони… Пан Лукаш универсал прислал. Сейчас читать будем… Распускай ворота!
Пан Лука Ельский смотрел, как медленно разошлись створки тяжелых ворот и в город вошли трубач с мужиком. Войт поковырял сухой травинкой в зубах, сплюнул и вопросительно посмотрел на пана Мирского. Стражник понял войта и неопределенно пожал плечами.
— Чернь труслива и расчетлива. Не думаю, чтоб хлопы и ремесленники рисковали головами баб и детей во имя кучки черкасов. Если не все, то найдутся, которые поразмыслят, — пан Мирский наклонился в седле. — Я уже послал двух мужиков в город. Посмотрим. Мужики на посулу падкие.
— И я хотел бы верить, ясновельможный, — войт не отрывал пристального взгляда от ворот. — Но все они: мужики, и бабы, и дети — подлые схизматы.
Пан Мирский, хмыкнув, согласно кивнул.