Неистово гудела толпа. Колыхались гневные, раскрасневшиеся лица. Над толпою поблескивали косы и алебарды. Только казаки стояли в стороне, молча слушали. Молчал и Небаба. Он видел, что именно в эту минуту будет решаться ответ на письмо войта: останутся ли они вместе или откроют ворота и наклонят перед войтом покорные головы.
— Податями и оброками короли замучили, а панство грозит мечом! — брызгал слюной седобородый.
— Коту под хвост универсал панский! — с надрывом кричал канатник плешивый Юзик и спрашивал толпу: — Слыхали, а? Что придумал, погань, а?
— Прочь унию!
— Про-очь! — неслось над плацем.
Шаненя кивнул Велесницкому:
— Бей в колокола! Будем собирать люд, Ермола. Пусть все слушают панское слово!
Велесницкий сел на коня, стеганул зло плетью и помчался к церкви. Загремел колокол. Повалили к ратуше мужики и бабы. На площади стало народу еще гуще. Всем было известно содержание письма войта. Город и тысячи людей в нем походили на встревоженный улей. Мужики прибежали на плац, вооруженные чем попало: кто вилами, кто просто кольем. Говорили уже не о письме. Тяжелая барщина, большая плата за куничные земли, требования униатов закрыть православные церкви — волновали умы горожан. Еще ближе и роднее стали пинчанам казаки, что пришли из недалеких украинских земель. Трясли бородами старики и вспоминали Северина Наливайку. Тогда клялись белорусцы украинцам, что были и останутся им братами: Кричали бабы, проклиная на веки вечные род панский. И не запугали кулеврины час назад, когда ухнули за городом и гулкое эхо выстрелов покатилось за Струмень. Ударили ядра в мостовую, разбивая в щепы настил. Одно ядро раскололо березу. Развалившись надвое, она перегородила улицу. Челядники нашли еще теплое ядро и понесли его казакам…
Возле базарной площади, за ратушей, собрал чернь кряжистый, подстриженный под горшок мужик, зажал в кулак редкую бороду и, стреляя глазами по сторонам, говорил осторожно:
— Ежели только ворвется в город войско, перережут всех, старых и малых, обесчестят девок, а холопов на колья посадят. Шутки с паном войтом плохие. Что обещал, то сделает…
— А что ты, горбоносый, советуешь?
Мужик, названный горбоносым, виновато огляделся, пожал острыми костлявыми плечами.
— Подумати надобно, как теперь быть. За топор взяться — не хитрое дело, да под стеной гаковницы стоят и пикиньеры ощерились пиками.
— Правду человек говорит. Подумати не залишне.
— Знаем, что правду. И панского милосердия с лаской вот так вкусили! — Шаненя провел ребром ладони поперек горла. — Выхода у нас иного нет.
— Откуда он будет, выход, ежели его не ищем. — Пробубнил горбоносый. — Что бы ни говорили да ни рядили, а воля божья одна свершится…
Не понравился горбоносый Шанене. Он выбросил руку в сторону ворот.
— Казаков не предадим и открывать ворота пану не будем! Иди! Силой никто не держит. А люд не мути!
— Не мутит он. Человек свою думку высказывает. Он, может, не меньше твоего обид от панства сносил.
— А ты скажи, кто будешь? — закричал Велесницкий. — Не лазутчик ли панский?
Воспользовавшись перебранкой, горбоносый — замолк и юркнул в толпу. За ним бросился Шаненя:
— Держите его!..
Горбоносого окружили плотным кольцом.
— Что-то не видел я тебя в Пинске? — Шаненя пристально стал разглядывать мужика.
— Неужто всех знаешь? Люду полон город. — Горбоносый ежился и старался вырваться из цепких рук.
— И правда што! — пробасил кто-то.
— Не ты ли новый заступник явился? Ведите к Небабе. Там казаки допросят, — решил Шаненя. — Только держите покрепче!
— Чего меня к казакам?! — взвыл мужик. — Пускай свои спрашивают, что надо…
— И черкасы не чужие…
— Я супротив черкасов ничего не говорил… Куда вы меня, братцы, ведете? Стойте!
— Иди, иди!
Подталкивая горбоносого в спину, повели к ратуше. Небаба выслушал, посмотрел исподлобья на мужика.
— Что-то не нравишься ты мне… Джура!
— Здесь я! — отозвался Любомир.
— Дать ему плетей, чтоб признался. Да не жалей!
Горбоносый задрожал и упал на колени.
— Пан атаман!.. Дай слово вымолвить!
Но казаки схватили горбоносого и потащили. Он закричал глухо и надрывисто:
— Помилуй, атаман, батька родной! Все скажу!.. Сам!..
— Говори! — Небаба уставился на мужика колючими черными глазами.
— Болтал я сдуру, пан атаман!.. Прости пустую голову… Не лях же я, православный…
— Не знаю, кто ты. Где хата твоя?