Небаба тяжелым взглядом окинул площадь. Сидят казаки с мужиками. Разговаривают мало. Больше с тревогой поглядывают на дым, что плывет низко, цепляясь за крыши хат, на малиновые языки пламени. Небаба наклонился к Шанене.
— Сожалеешь, Иван, что пошел за казаками? — и не отвел пристального взгляда.
Шаненя поднял голову. Лицо Небабы было тревожным и усталым. Глаза его ввалились, нос заострился, а лоб бороздили тонкие, как паутина, морщинки. Небаба ждал ответа.
— Нисколько не жалею, атаман. Жизнь, наша сам знаешь какая. Куда ни кинь — клин. Не от сабель, так податями и чиншами паны поубивают. Может быть, теперь образумятся ляхи, поймут, что огонь палит без разбору, что мужика, что пана… Детишек жаль. Невинная кровь прольется. Думаю, атаман, так… Рубиться дальше с панами нет смысла. Значит, голову свою ставить под топор? Надо ли, атаман?
— Ты прямее, что думаешь?
— Уходить.
— Мыслил и об этом. — Небаба посмотрел, как внезапно взметнулись в небо языки пламени. Загорелась хата. — Мыслил. Детей и стариков бросать?
— Детей трогать не будут, — уверенно заметил Шаненя. — А стариков? Тоже, пожалуй… Неужто озверели?
— Гм-м! — ухмыльнулся Небаба. Он снял с колен саблю, положил на землю, вытянул усталые и затекшие ноги. — Видел, как рубили на стене баб? Зверьем были и подохнут им же. Не жди от панов никакой ласки. Без разбору передушат всех: старых и малых. Запомни! Прав ты: не худо увести горожан и казаков. С часом загоились бы раны, обросли, а там померились бы снова. У Хмеля тоже не всегда удачи…
Шаненя локтем толкнул Небабу в бок.
— Уводи, атаман, людей. Все пойдем. Может, и бабы с детьми уйдут. Многие на Русь потянутся. На Московии примут наших. Уводи. Завтра поздно будет.
Небаба долго молчал, думал. Потом, оглядываясь по сторонам, поднялся.
— Джура!
Любомир лежал неподалеку под старым тополем, натянув кунтуш на голову. Он вскочил, приложил руку к шее, замотанной холстяной тряпицей. Полотно промокло от крови — рыжеусый рейтар снес бы Любомиру голову, если б не увернулся казак. Конец панской сабли едва коснулся шеи.
— Что, батько?
— Собери побыстрее сотников!..
— Мужиков побили, покололи, — причитала седая баба, глотая слезы. — Хаты попалили… Живность извели… Где теперь жить будем? Старцами по свету детей пустим…
Бабы слушали и тихо всхлипывали. Мужики супили брови, чесали бороду, а что думали, не говорили. И только рябой, широкоскулый мужик покрякивал, изредка вставляя слово. Когда замолчала баба, сказал то, на что не решались некоторые.
— Если б не казаки, может, и тихо было… Они взбаламутили. — Посмотрел на жилистого, подлабунившегося мужика, спросил: — Неправду говорю?
Мужик повел бровью.
— Правду, — ответила за мужика седая.
— Побоялась бы бога, Ганна, — горестно вздохнула стоящая рядом молодица. — Забыла, как терпела до казаков, как слезы лила? Сладко было?
— Ну, не сладко было. А хат не палили и смерти люд невинный не предавали. Чем провинился перед господом богом мой Федька?.. — Седая зарыдала, закрыв платком лицо, по которому скользили малиновые отблески пожара. — За что головушку сложил?..
Стало тихо, и люди услыхали, как бушевало пламя. Словно мушкеты, постреливали в огне сухие бревна, обваливались подгоревшие крыши, бросая в густо-синее небо клубы белого дыма.
— Выход один, — рябой развел длинными руками и пожал плечами, желая подчеркнуть, что выход все же есть: — Надо идти с повинной. Иначе будет, что сказывалось в письме пана войта…
— Значит, выдать казаков? — глухо спросил согбенный дед, опираясь на посох.
— Зачем выдавать их? — рябой замялся, почувствовав недобрый голос. — Мы себе живем, они — себе. Чего печешься за них? Хотят, пускай милости просят господней. А не хотят, пусть уходят за Ясельду, откуда пришли.
— Тогда кто же их выпустит? — застучал посохом дед. — Порубят рейтары.
— Ежели так, выбирать надо, — заморгал рябой. — Детей и баб спасать али казаков. Третьево дня говорил о том же мужик. Схватили казаки и повесили, царство ему небесное. Теперь получается, как вещал он.
— Обожди-ка, а не ты ли был с ним? — растолкав баб, Зыгмунт подошел к рябому и стал в упор рассматривать его. — Один, сказывали, бежал.
— Приглядись, может, узнаешь! — обиделся рябой. — Ну, что стоишь и зеньки пялишь? Хватай да вешай.
— И повесил бы за твои речи.
— Не торопись. Завтра рядом висеть будем…
Зыгмунт покосился недобрым глазом. Когда он ушел, рябой не остался в толпе: не был уверен, что мужик не вернется с казаками. Пошел к площади. Шел и думал, что напрасно вел разговоры. Не выдадут мужики казаков. Какие бы деньги ни обещал пан войт, нечего помышлять о том, чтоб схватить атамана. Весь час он среди черкасов, а те преданы ему и берегут, как икону. Чернь тоже не уговорить на такое дело.