Старуха резко пожимает плечами.
- Валерка-то? Да куда он денется, пропойца? Спит после очередной пьянки. Сынок мой с ним вчера бухал, скорее бы Бог их к себе прибрал... Хоть и грешно так говорить... А тебе, собственно, он зачем? Неужто денег в долг давала?
Оля опускает глаза, прячет эмоции, свой стыд, свою боль, словно виновата в асоциальном поведении отца, будто действительно сама спаивала или не смогла своим отсутствием изменить его образ жизни, его самого.
- Дочь я его... Ольга.
Старушка хватается за сердце, охает, поворачивается горбатой спиной, нашаривает в кармане ключи и дрожащими руками открывает замок.
- Значит, правду говорили, что его родительских прав лишили. А ты что же? Не понравилось у чужих людей? Да не стой, заходи...
Оля осторожно переступает порог и чувствует застоявшийся запах еды, людей, развешанного на веревке в длинном коридоре белья, пыли, перегара и чего-то еще непонятного. Запах, который напоминает ей о том, что было здесь восемь лет назад, вызывающий желание сбежать как можно скорее и никогда не возвращаться.
- И как назло, Татьяны нет, помнишь Татьяну-то?
- Нет, если честно... - смутившись. Обувь не снимает, хоть и успела намочить кроссовки.
Старушка подходит к последней в череде двери и стучит.
- Валера! Открывай, пьянь! Дочь приехала. Валера! Слышишь меня?
Из-за двери раздается звук падающего тела, хрип, глухой стон, звон катающихся по полу бутылок.
- Что ты мелешь, старая карга? Нет у меня никаких дочерей. Была одна, да и та... - слышен звук открываемого замка, распахивается дверь, и в нос ударяет запах, с которым у Оли четко ассоциируется детство и отец. - Оля... ты, что ли? И правда...
Она смотрит на постаревшего отца, точнее на того, в кого он превратился. Рваная майка, растянутые на коленях грязные тренировочные штаны, седая щетина, взлохмаченные волосы, пожелтевшие зубы и опухшее лицо - картина, вызывающая содрогание и рвотные позывы. Чужой незнакомый человек.
- Наверно, мне не стоило сюда приходить. Я пойду.
Оля разворачивается и делает несколько шагов по коридору, цепляя плечом чьи-то развешанные простыни в мелкий цветочек. Ее качает, но она не обращает на это внимания, фокусирует свой взгляд на двери, в которую только что зашла, и не испытывает большего желания, чем оказаться за ней. Это ее цель, и она будет достигнута.
- Постой! Чего приходила-то? Хотела посмотреть на батю? Все увидела, бл*дь? Ты же меня пособия лишила, тварь! Хорошо в тюрягу не упекли! Стой, кому говорю! - Валерий Сиренко кричит. Именно это делают люди, когда чувствуют свое бессилие, не могут повлиять на что-то. А он не может. И, наверно, не хочет. Никогда не хотел. Иначе все могло быть по-другому.
Ольга закрывает уши и выскакивает на лестницу, пробегает несколько пролетов вниз и вырывается на улицу, вдыхая холодный воздух, проталкивая его в себя жадными глотками. Ничего нет вкуснее. Стирает дрожащими пальцами набегающие слезы. Нет, она больше не будет плакать, ей уже не десять лет. Не ее вина, что ничего не изменилось. Господи, сколько же «не», застревающих в горле тугим комком!
Девушка смотрит по сторонам, пытаясь сообразить, в какую сторону ей идти. Не понимает, что делать дальше, только дышит, пытаясь успокоиться. Чувствует, как кто-то хватает ее за рукав, оборачивается и видит старушку.
- Еле догнала, уж не молодая, поди... Да, жалко мне тебя, девочка. Отец у тебя - тот еще... Ну, да Бог ему судья... Куда пойдешь-то теперь? Неужто на панель?
Сиренко передергивает от мысли, что теперь у нее есть только один путь - такой. Нет, она не считает себя какой-то особенной, и секс у нее уже был с одним из парней в детском доме, но тогда это было ради интереса, больше по согласию, чем нет, хотя и удовольствия особого она не получила. Нет, она что-нибудь придумает. Удача слишком часто поворачивалась к ней спиной, может быть, сегодня все будет по-другому? Да кого она обманывает? Они с этой с*чкой всегда ходили разными дорогами.
- Не знаю...- топчется на месте, смотрит, как под ногами снег превращается в воду. Скамейка в парке - точно не вариант, замерзнет насмерть. А жить хочется. Всегда хотелось. Даже когда не стало матери. Даже когда приходилось убирать желчь за отцом. Когда били другие дети. Всегда находились внутренние силы, чтобы пережить и не сдаваться. Сдюжить.
Старушка начинает причитать о том, что все проблемы из-за мужчин, что у нее сын - такой же, хоть она всю душу в него вложила, воспитывая, а потом словно что-то вспоминает и останавливает свою проповедь. Лезет в холщовую сумку, достает оттуда помятую визитку.