- Вы спрашиваете, не засовывали ли в меня... что-нибудь? - прерывает доктора, покраснев от ярости еще и за то, что этот диалог происходит при Белом. - Нет, ничего такого. Только побои.
Спустя время Оля с радостным облегчением и несдерживаемым громким выдохом натягивает на себя кофту, почти не замечая боль при поднятии рук. Новость о том, что в ребре трещина, проходит мимо нее. Почти. Нет, она запоминает, что говорит врач, но делает это лишь для того, чтобы в дальнейшем скорее поправиться. Она не хочет быть еще слабее, чем есть. Ведь если и сейчас ее ждет испытание мужчиной, то ей нужно быть хотя бы здоровой, чтобы дать отпор или, как наилучший вариант, снова уйти. Ей уже не привыкать сбегать от обстоятельств.
В машине Ольге душно, но она не делает ничего, чтобы это исправить, не просит уменьшить тепло от печки, не открывает окно. Смотрит в него и прячет под капюшоном свои покрасневшие глаза. Она сидит тихо, выказывая поддельный интерес улицам, мостам, другим машинам и людям, но при этом абсолютно ни на чем не фокусируя зрения и ничего не замечая вокруг.
***
В гостинице Ольгу посещает мысль, что она поменяла стальную клетку на золотую. Из чего сделаны прутья - не столь важно, ведь суть остается той же. Грудь будто сжали в тисках, отчего сердцу больно и тесно. Подавленность и раздражение грозят накрыть с головой, превратившись в затяжную депрессию. Если она ошиблась, выбрав Гора, если ее желание к нему сыграло с ней злую шутку, то здесь можно винить только себя. Что там доктор прописал? Покой? Нет, не слышала.
- Извини, придется нам сегодня спать вместе. Постараюсь не потревожить твои раны. Хочешь первая принять душ? Я пока попрошу принести нам что-нибудь поесть.
Оля отмирает и, наконец, снимает уже ненавистный капюшон с головы, перехватывает волосы и чуть расстегивает молнию на кофте.
- Хорошо.
Достав из рюкзака белье и свою любимую пижаму, она не реагирует на слова Белого, сказанные вдогонку, и идет в ванную, где долго стоит под теплыми струями воды, пытаясь отогреться и смыть с себя все волнения. Последнее не слишком удается, голова перестает мыслить трезво, позволяя телу окунуться в спасительную усталость.
После ужина в молчании Ольгу окончательно одолевает желание забыться и уснуть. Становится все равно, что кровать слишком большая и мягкая, а спать сегодня ей придется не одной. Впервые с тех пор, когда рядом была мама. Это странно, но с этим приходится мириться. Она засыпает раньше, чем Белый возвращается из душа. Спит без сновидений, ощущая лишь, что в какой-то момент ей становится очень тепло.
***
Оля открывает глаза и щурится от света, проникающего через окна. Обводит взглядом комнату - высокие потолки, лампочки, воздушные занавески и черный прямоугольник телевизора на стене напротив. Только мебель и предметы интерьера. Только гул шумящего внизу Невского проспекта. Никого.
Широко зевнув и аккуратно потянувшись, так, чтобы не сильно тревожить ребро, она приподнимается на локтях и зовет.
- Свят...- ловит себя на мысли, что ей не хочется называть своего спасителя Гором. Хотя бы потому, что слишком это имя похоже на такие слова, как горечь, горе или более щадящее огорчение. Нет, она хочет, чтобы с этим человеком было связано что-то другое, пусть не святость, но хотя бы близкое по звучанию - свет. Тоже неплохое слово. Ей хочется верить, что в конце ее личного тоннеля он все-таки будет гореть.
Встав с кровати и убедившись, что находится в номере одна, Оля замечает на столике клочок бумаги. Прямым мелким подчерком на нем всего три слова: «Дождись меня вечером». Знать бы еще, когда точно наступит этот вечер. Судя по всему, проспала она где-то полдня, за что определенно стоит благодарить чудодейственные таблетки. Живот начинает урчать, напоминая, что неплохо было бы в него положить что-нибудь, кроме фармацевтической продукции. Оля смотрит на записку и кладет ее обратно, не понимая, что с ней делать. Белый просит ее остаться, будто ей есть куда уйти, когда все от костей до кожи болит и тянет, когда она кого угодно может напугать своим обезображенным лицом. Ольга решает плыть по течению. Нет, у нее просто не остается выбора.
Выпив таблетку и игнорируя чувство голода, Сиренко вновь ложится на кровать, за неимением книг включает телевизор. По центральным каналам идут сериалы и различные ток-шоу для домохозяек, поэтому она выбирает детский канал и несколько часов подряд смотрит мультики. Помимо прочих страхов, одолевающих Олю, приходит еще один, из детства. Он о том, что сейчас зайдет кто-нибудь из персонала интерната и прикажет выключить «ящик». Страх наивный и совсем безобидный. И все же именно он становится последней каплей, вызывающей истерику и непрекращающийся поток слез. До криков отчаяния, саднящего горла и последующей икоты. До потери связи с реальностью.