— Ну что, ссучились, падлы? — обвел всех глазами. — Подмахиваете администрации?!
— Прости, пахан, — тряслись и пускали сопли активисты. — Мы исправимся.
— Веры вам нет, — прошипел Оса. И приказал шестеркам: — Прибить всем к полу яйца.
Те набросились на отщепенцев, стащили штаны, и громко застучали молотки…
На этом сон прервался.
Снаружи громыхнул засов, ржаво заскрипела дверь, вошел попка с резиновой дубинкой. Ткнул ею в бок.
— Осужденный, встать! На выход!
— Куда на ночь глядя? — пробурчал Оса, сбросив одеяло, и сунул ноги в кирзовые, без шнурков, ботинки. Надзиратель молча вывел наружу, приказав: «Мордой к стене!» Запер обитую железом дверь, скомандовал: «Вперед!»
Пошли ярко освещенным коридором вдоль еще трех камер с закрытыми глазками, свернули за угол, остановились перед глухой дверью в тупике.
— К стене! — снова гавкнул страж, постучал согнутым пальцем в косяк и завел Осу в небольшой, без окон кабинет с окрашенными масляной краской стенами.
Там, за столом с зеленым сукном на крышке, сидел худощавый, с короткой стрижкой мужик в свитере и джинсах, а на продавленном диване рядом с сейфом кум в расстегнутом кителе с погонами капитана. Его вор уже знал по карантину.
— Пока свободен, — сказал кум попке, тот вышел, прикрыв дверь. — Присаживайся, Шкель, — показал на стул у боковой стенки. — С тобой хотят побазарить.
— Это еще о чем? — уселся Оса, закинул ногу на ногу.
— О делах наших скорбных, — наклонился вперед мужик в свитере. — Я к тебе приехал специально из Москвы.
— Излагай, начальник, — зевнул вор. — Послушаю.
— Ты сейчас напишешь бумагу на имя Генерального прокурора, что дал ложные показания на подполковника Орлова. А теперь осознал и желаешь покаяться.
— Вот уж фигушки, — скрипнул стулом зэк. — Ничего писать не буду.
— Еще как будешь, — сказал басом с дивана кум. — В соседней с твоей камерой ждут Леха Хряк и с ним еще двое. Так что выбирай. Написать или стать машкой.
Побледнев, Оса забегал глазами. Хряк был из тех, кто его накануне мордовал, обещая прилюдно опустить. А это было концом воровской карьеры.
— Ну так как? Два в уме, один запоминаем? — хитро прищурился москвич.
— Хрен с вами, банкуйте, — придвинувшись после долгого молчания к столу, взял вор протянутую ручку. — Как и чего писать?
— Вверху справа «Генеральному прокурору РФ Устинову», — подвинул ему собеседник лист бумаги. — «От заключенного ИК-5 Шкеля А. С.». Ниже — «заявление».
— Написал, — буркнул Оса. — Чего дальше?
— Ну а дальше как оговорил на следствии и в суде Орлова, а также кто надоумил это сделать.
— Насчет оговора напишу. Остальное — нет. Меня тут же замочат.
— Мы уже в курсе: это Дед Хасан и Могила с Колючим. Но коль тебе сдавать своих западло, пусть будут звери. Например, тот же Рудик Бакинский.
— Рудик в самый раз, — чуть подумал Оса. — Он с нашими на ножах. — И, наморщив лоб, стал выводить строки бумаге. Закончив, размашисто подписал, поставил дату и протянул сидевшему за столом.
— Хорошо изложил, — внимательно прочитал тот. — Только ошибок много.
— Я, начальник, институтов не кончал. Можно сигарету?
— На, держи пачку. Заработал. — Открыл лежавшую сбоку кожаную папку, сунув туда бумагу, щелкнул кнопкой.
— И последнее, Оса. Завтра твоя заява будет на Большой Дмитровке, а потом с тобой встретится спецпрокурор. Не вздумай отрабатывать назад.
— Если рыпнешься, отдам замуж за Хряка, — добавил молчавший все это время кум. — А поведешь себя правильно, замолвлю перед хозяином слово, и поедешь на воровскую зону.
— Все сделаю, начальники, — заверил Оса. — Только замуж не надо.
Когда снова отвели в камеру, он улегся на шконку, натянул на голову одеяло (батарея в одиночке едва грела) и предался размышлениям. Что поступил верно, сомнений не возникало. Главное, от позора ушел, а там будет видно. По жизни Оса был прагматиком.
Немного поворочавшись, опять уснул. Снилась ему голая баба из какого-то фильма, закрывавшая руками сиськи и оравшая: «Не виноватая я! Он сам пришел!»
Глава 20. Проблеск надежды
В кузнечном цеху, рассыпая дождь искр, оглушительно грохал электромолот, от подаваемого воздуха гудел и малиново светился горн, у одной из наковален Орлов в прожженном фартуке махал пудовой кувалдой.