— Я не говорил, что плохая, — ответил Токто.
— Да, неплохая. Сын хочет на ней жениться, они очень любят друг друга, жить не могут друг без друга.
— Поженить надо, что же делать другое.
— Ты согласен, да?
Кэкэчэ засияла, помолодела, румянец выступил на щеках. Токто смотрел на жену и невольно залюбовался ею.
Кэкэчэ не чуяла ног под собой, будто крылья приросли к рукам, так она была рада за сына, за Онагу.
— Ты так обрадовал меня, так обрадовал, — повторяла Кэкэчэ, ставя на столик еду.
— Я сам рад, Кэкэчэ, меня тайга излечила, — улыбнулся Токто. — Просто обида заслонила разум, и зря я погорячился. Садись за столик, давай вместе есть.
Кэкэчэ удивленно посмотрела на мужа.
— Садись, вместе поедим, — повторил Токто. — Русские всегда вместе с женой едят, почему мы, нанай, не едим вместе — не понимаю.
«Женщины едят то, что останется после мужчин», — хотела сказать Кэкэчэ, но воздержалась и неловко села за столик, напротив мужа.
— Ты чего замолчала? — спросил Токто.
— Да как-то все не привычно, сижу за мужским столиком, ем вместе с мужем.
— Давай с этого дня всегда будем вместе есть.
— Нет, нет, это я согласилась потому, что мы только вдвоем, а при людях не сяду. Все женщины стойбища начнут надо мной смеяться.
Токто был в самом хорошем расположении духа.
— Вот поженим сына и будем ждать внука. Тебе кого хочется, внука или внучку?
— Внучку, она сразу начнет помогать матери дома. А то нам, женщинам, сколько приходится дома работать.
— А я внука хочу, он будет наш помощник на охоте, кашевар будет. А потом и кормилец. Нет, надо первым внука.
— Как хочешь, отец Гиды, хочешь внука, пусть будет внук, нам люди не будут лишними.
Кэкэчэ убрала посуду, перемыла ее и постелила постель.
— А ты, отец Гиды, забыл? — щебетала она, как в молодости, прижимаясь к мускулистому телу мужа. — У меня ведь тоже будет ребенок.
— Ты еще молодая, Кэкэчэ, ты еще красивая, ты мне еще сыновей родишь, — с жаром отвечал Токто.
На следующий день Токто уехал в Болонь к торговцу У за водкой: он не мог пойти к отцу невесты без водки.
В стойбище встретился с Лэтэ и честно признался, что сын без него нашел невесту и что он решил засватать эту джуенскую девушку. Лэтэ затащил его к себе. Они посидели, выпили и посетовали на молодых людей, которые совсем отбиваются от рук родителей, перестают почитать старших.
— Твой сын тебя не слушается, как это так? Отца не слушается. Токто, я хотел породниться с тобой, я тебе честно говорю. Если не хочет твой сын, возьми мою дочь в жены себе, я тебе отдам.
— Друг мой Лэтэ, я уже стар для нее.
— Сколько стариков женятся на девочках, которые ровесницы их внучкам.
— Знаю. Это их дело, пусть на их совести лежит. Что я могу ей дать? Зачем омрачать ее молодость, ее радость, счастье? Пусть она находит себе равного.
Лэтэ захмелел и долго еще сетовал на молодых, непослушных охотников, а Токто твердил, что душа у него болит от одной мысли, что Гэнгиэ попадет в другую семью.
Токто дождался в Болони Поту и Идари, и, когда встретил их и не увидел с ними Богдана, он уже не удивился.
— Ну вот, остались мы без отца, — сказала Идари. — И сын остался в Нярги, в школе будет учиться читать и писать. Грамотным станет и уйдет к русским.
Идари говорила жестко, каким-то незнакомым голосом, но лицо ее оставалось спокойным и бесстрастным. Пота молчал. Смерть отца потрясла его, только теперь он глубоко задумался над превратностями жизни. Пока он был молод, удачно похитил Идари, удачно укрылся на Харпи, без особого труда помирился с Баосой, жизнь казалась удивительно радостной. А теперь даже на свою любовь он вынужден был взглянуть по-другому, ведь его любимая Идари, мать его детей, была родной сестрой братьев-убийц. Кто бы там ни ударил отца, но это был Заксор, брат или дядя Идари. Он, Пота, любит и будет любить свою жену, а в подсознании будет кто-то все время твердить: «Она сестра убийц твоего отца. Она сестра убийц твоего отца».
Какая все же непонятная и противоречивая, радостная и жестокая эта жизнь!
— Не грусти, Пота, старики уходят, молодые приходят, такова жизнь, — сказал Токто. — Если бы старики не уходили, весь мир был бы заселен одними дряхлыми старцами. Мы тоже стареем, значит, приходит и наш черед.
Токто никогда не умел кривить душой, не отличался мягкостью и потому говорил все напрямик.
Когда Токто на оморочке, а Пота с Идари на лодке возвратились в Джуен, их встречал Гида с матерью. Токто обнял сына и поцеловал в обе щеки. Это было молчаливое примирение.