— Вода большая, трудно кету ловить.
— Я из Николаевска привезу тебе новые японские сети. Вот увидишь, что за сети, самые лучшие сети в мире. Здесь за меня останется мой приказчик, ты с ним будешь иметь дело. А я на всю путину уезжаю в Николаевск.
— У тебя там тоже есть рыбаки?
— Есть, — неохотно ответил Санька.
— Зачем тебе столько рыбы? В Николаевске ловишь, тут…
— Русские люди требуют, понял? А русских людей, слыхал, наверно, так много, что по-нанайски не подсчитаешь, счета не хватит. Вот им всем кета нужна. Так что сколоти артель и лови кету. Солить ты теперь умеешь, сам соли, а приказчик будет у тебя бочки принимать.
— Санька, ты попроси кого другого.
— Никого, кроме тебя, нет в Нярги, кто мог бы справиться. Ты один самый разворотливый человек. Почему не хочешь? Разве плохо стать богатым человеком? Ты пока для меня будешь ловить и солить, а в следующий раз эта же артель для тебя будет ловить и солить, ты сам им будешь деньги платить.
— Не знаю, Санька. После того как наши отказались вместе со мной доски пилить, они все на меня косо поглядывают. Потом Киле еще, драться приезжали, совсем ко мне люди стали плохо относиться. Теперь не знаю, наверно, никто не захочет со мной рыбачить. Я, конечно, попробую уговорить, ты только дай мне водку, с водкой легче разговаривать.
Санька Салов выдал за счет будущих уловов водки, договорился, сколько будет платить за килограмм соленой кеты, и отпустил Полокто. Он не был уверен, что Полокто добудет много кеты, но ему надо было организовать артели в каждом нанайском стойбище; если каждая артель добудет хотя бы по двадцать бочек кеты. А главное, фигура торговца Саньки Салова вырастет в глазах рыбаков-нанай, все увидят, что малмыжский молодой торговец богатый и хорошо платит за выловленную кету. А раз хорошо платит за рыбу, значит, ему можно сдавать и шкурки запрещенного соболя, белок, лисиц, выдры.
У Саньки был уже большой рыбозавод на амурском лимане, с сотнями рыбаков и рыбообработчиков, с управляющим и бухгалтером. В Николаевске он начал строить каменный особняк. В Хабаровске он завел торговые дела с большими предприятиями, предоставлял им брусья, тес. Там считали его крупным лесопромышленником и величали уже не Санькой, а Александром Терентьичем Саловым. В конце навигации зафрахтованный им пароход должен был привезти в Шарго болиндеровскую пилораму с паровым котлом. Тогда он расширит дело. Для этого ему понадобятся новые рабочие руки, их он найдет в русских селах и нанайских стойбищах. Пусть здесь его зовут Санькой. Так с ними легче сговориться.
Не все охотники уйдут в тайгу и потому согласятся работать на лесосеках; они довольно ловко валят лес, но, кроме вальщиков, потребуются и возчики. Но разве можно вывозить лес на собаках? Санька представил себе, как собаки волокут сани по ледяной дороге, как всеми четырьмя лапами цепляются за скользкий лед, падают, кувыркаются, и засмеялся.
Нет, надо нанай научить с лошадьми работать; Санька подарит Полокто лошадь, это будет первая лошадь у гольдов.
А Полокто возвращался домой и соображал, кто войдет в его артель. Костяк артели уже был, это он сам, двое его сыновей, мужчины большого дома: Дяпа, Улуска, Калпе и, по-пожалуй, Богдан. Значит, семь человек. Конечно, хорошо было бы привлечь в артель Пиапона, но Полокто его побаивается. При нем, пожалуй, никто не будет слушаться Полокто. Нет, Полокто не пригласит Пиапона в артель, он позовет других родственников, они не откажутся от хорошего заработка.
«Женщины будут обрабатывать рыбу, я буду солить, другие — кету ловить, — размышлял Полокто. — Икру тоже будут солить, ее можно продать любому торговцу».
Вернувшись домой, Полокто зашел в большой дом. Агоака радостно встретила брата, подала сама раскуренную трубку. Полокто сел на отцовские нары, в изголовьях которых лежала свернутая постель, подушка, а на маленькой матерчатой подстилке стояло пане, куда «вселился дух» Баосы. Сколько уж лет прошло после гибели Баосы, а дети все еще не могут собраться отметить религиозный праздник касан и отправить душу отца в буни. Полокто и здесь видит вину Пиапона: они старшие, и они должны собрать и накопить деньги для праздника, но Пиапон ни разу не заговорил об этом.
Полокто курил и думал, поглядывая на сидевшего рядом Улуску. «Глава большого дома!» — беззлобно посмеивался он над зятем.
— Как, хозяин, кету собираешься ловить? — спросил он наконец.
Улуска для солидности помолчал, делая вид, что размышляет, и не спеша ответил: