— Вот так они и играют, им мало одной, им надо выигрывать по две, три сразу, — ворчит Пиапон.
Никого не знал Калпе в Нярги, кто бы так, как Пиапон, в свободное время играл в детьми, смеялся и шутил с ними. Были двое, трое охотников, которые тоже устраивали состязания в алчоан, но они играли только с мальчиками, а девочки рядом играли в нанайские куклы — акоан. Пиапон же играл и с дочерьми, и те ничуть не стеснялись садиться рядом с отцом в круг, подшучивать над ним. На рыбалке и на охоте Пиапон никогда не обрывал шуток молодых людей над собой, и потому молодые всегда льнули к нему. Калпе казалось, что брат его рискует потерять уважение молодежи, что на него станут смотреть, как на ровню себе или еще хуже, как на дурачка, и начнут потешаться над ним. Однако, когда молодые охотники оставались одни, Калпе с удивлением убеждался, что они на разные лады расхваливали Пиапона, ставя его выше всех сородичей. В него все были влюблены крепкой молчаливой мужской влюбленностью.
Калпе тоже вовлекли в игру, и он с азартом принялся подбирать костяшку за костяшкой. Жирник над головой Хэсиктэкэ начал чадить — кончился жир. Вышивавшая на нарах Дярикта ворчала, что если каждый вечер так жечь жирник, то нечего требовать тогда чистоты, потому что потолок, стены за вечер покрываются слоем копоти.
— Все, хватит, — сказал Пиапон, поднимаясь с пола.
— У тебя какое-то дело ко мне? — спросил он брата, усаживаясь на крыльце.
— Посоветоваться хочу, — ответил Калпе. — Старший брат артель собирает, а кету артель будет продавать Саньке, говорит, хорошие деньги получим, не меньше, чем на охоте в тайге за зиму.
— Надо сначала для себя наловить и уж потом на продажу, — подумав сказал Пиапон.
— Я тоже так думаю, — Калпе пососал трубку и усмехнулся. — Он Улуску поставил главным в артели.
— Улуску? Ничего, справится. А ты вступай в артель, если хорошо пойдет кета, хорошо подзаработаешь.
Калпе посидел еще немного, выкурил трубку и пошел домой. Большой дом уже спал.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Подходила кета, а на Амуре вода не убывала, затопляла острова, косы, где рыбаки ловили кету неводами. На реке Харпи тоже стояла большая вода и огромные стаи линялых уток прятались в затопленных тальниках и лугах. Еды было вдоволь, и утки жирели, тяжелели. В августе одна стая за другой поднялись в воздух — утки тренировали, укрепляли крылья, готовились к великому перелету на юг.
Токто купил новое двуствольное ружье сыну, и Гида увлекся утиной охотой. Каждый день с утра до вечера он пропадал на Харпи.
— Зря жжет порох, — говорил Пота.
— Пусть, зато отвлечется, — отвечал Токто.
На кетовую путину Токто выезжал с близкими друзьями, родственниками. Он остановился на той же релке, где ловил кету каждую осень. Все рыбаки окружающих стойбищ знали, что эта релка место храброго Токто, и никто не смел без его разрешения раскинуть тут хомаран.
У няргинцев вдоволь тоней, большинство на высоких релках и островах. На некоторых даже в большую воду можно было закидывать невод. Болонцы имели меньше тоней, и почти что все они на низких островах. Теперь им приходилось искать новые тони. Токто пригласил на свою релку болонца Лэту Самара.
Лэтэ приехал, как и остальные охотники, со всей семьей. Жена его, толстая, с мясистыми щеками, с мужским голосом женщина, распоряжалась в большом хомаране. Молчаливая красавица Гэнгиэ беспрекословно исполняла распоряжения матери, носила из лодки вещи, раскладывала их в хомаране. Молодые охотники не отводили глаз от Гэнгиэ, и она еще больше смущалась. Гида впервые увидел Гэнгиэ. Сколько раз он бывал в Болони, но ни разу не встретил ее ни в стойбище, ни на берегу реки. Он залюбовался девушкой. Гэнгиэ носила простенький летний халат, кожаные олочи на ногах, но встань она в один ряд с разодетыми девушками, пожалуй, затмила бы своей красотой всех остальных. У нее были необычные для нанайки рыжеватые тонкие волосы, заплетенные в тугие косы, спадавшие до пят. На белом лице девушки, как крылья черного ворона, разметались брови, из-под длинных ресниц блестели глаза, словно две черные смородины, освеженные ночной росой.
Гида почувствовал, как забилось сердце, кровь гулко застучала в висках. Прав был отец! Вот почему он тогда расстроился! Ох, и голова безмозглая!
Гида сразу забыл Онагу, забыл о любви, о клятве, данной на прощание. Он был очарован красотой Гэнгиэ.