Когда Богдан догнал Пиапона, он стоял перед лосем в нескольких шагах с ножом в руке, а лось продолжал мять снег: он уже очистил довольно большое место для боя. Собаки сразу бросились на зверя, с лаем, ловко увертываясь от его грозных копыт. Теперь лось, позабыв об охотниках, следил за назойливыми собаками. Пиапон срезал две длинных березки, очистил от веток, на конце одной из них прикрепил нож Богдана.
— Обойди с той стороны, — сказал он Богдану. — Будь осторожен, издали маши на него палкой, зови собак, чтобы они нападали с твоей стороны. Будь осторожен, — еще раз предупредил он.
Богдан обошел вытоптанную лосем площадку, подошел с противоположной стороны и начал с криком размахивать палкой. Собаки подбежали к нему, подняли оглушительный лай. Лось повернулся к Богдану, смотрел на него большими испуганными глазами: глаза его, казалось, просили: «Оставь меня, я бесконечно устал. Убери собак».
Пиапон сзади подкрадывался к зверю, подошел шагов на десять, но лось заметил его, круто угрожающе повернулся к нему. Пиапон метнул в бок лося нож и отбежал в сторону, Лесной великан, будто чему-то удивившись, застыл на месте, растопырив ноги: на черном его боку торчало самодельное копье. Собаки бросились на него, одна вцепилась зубами в заднюю ногу и старалась перегрызть сухожилие, но лось легко отбросил ее в глубокий снег, другую слегка задел острым копытцем, и она свалилась с проломленным позвонком. Лось еще раз ударил ее, и она перестала визжать и замерла.
Богдан бледный подошел к Пиапону и пробормотал:
— Дедушка, он убил твою любимую собаку.
— Вижу, не слепой, — жестко ответил Пиапон.
Лось наклонил голову, будто у него были ветвистые тяжелые рога, и начал бодать комолой головой мертвую собаку.
— Он защищает свою жизнь, — немного помолчав, сказал Пиапон. — Собери дров, разожги костер рядом.
Богдан быстро собрал хворост, разжег костер и начал в кружке таять снег. Подошел Пиапон, сел возле костра и закурил. Когда подошла собака, он прикрикнул на нее, приказал, чтобы караулила зверя. А раненый великан стоял на четырех широко расставленных ногах и смотрел на костер, на охотников. В глазах его полыхало пламя охотничьего костра, в боку торчала рукоятка ножа. Богдан смотрел на лося и не чувствовал ни угрызения совести, ни жалости: он хотел есть.
— Сколько он может стоять? — спросил он.
— Всю ночь и еще день, — ответил Пиапон.
— Мы будем у костра ждать?
— Зачем? У нас есть еще один нож.
Вода в обеих кружках закипела. Богдан заварил чай. Охотники, обжигаясь, наслаждались густым крепким чаем. А лось все стоял. В глазах его не было ни злости, ни жестокости, была только беспредельная тоска умирающего.
Пиапон закурил трубку. В тайге, между высокими деревьями всегда раньше времени наступают сумерки. Богдан смотрел на лося, на сторожившую собаку — они явственнее, чем днем, чернели на белом девственном снегу, даже кровь выступала ярче. Так бывает, когда только что наступают сумерки.
— Темнеет, — сказал Богдан и подумал, что надо собрать хворост, пока совсем не стемнело: все равно придется ночевать здесь, ждать смерти лося.
Пиапон выкурил трубку, выбил пепел и засунул за пазуху.
— Надо кончать… — промолвил он, вставая.
Богдан дошел до своего утоптанного лыжами места, взял шест, посмотрел на Пиапона, как он протаптывает тропинку к лосю.
Собака, увидев приготовления хозяев, опять начала беспокоить лося: зверь по-прежнему стоял на месте и смотрел на костер, на Пиапона, он будто чувствовал в нем главного своего врага. Собака подбежала сзади, схватилась за ногу, и тогда только великан, пошатываясь, обернулся к Богдану. Богдан начал швырять палками в него, махать шестом. И вдруг Богдан с ужасом увидел подходившего к лосю Пиапона с ножом в руке.
— Аа-а! Аа-а! — кричал Богдан, и его крик будил приготовившуюся ко сну тайгу. «А-а-а! А-а-а!» — неслось от сопки к сопке, от распадка к распадку.
Богдан, сам не замечая того, шаг за шагом тоже приближался к лосю, кричал от страха и махал шестом.