— Рыбу буду продавать лесозаготовителям, сделаюсь торговцем, — смеялся Пиапон, помогая Митрофану сиять тяжелый тулуп.
Митрофан разделся, подсел к столу, огляделся. Аккуратно постеленные кровати, сделанные его и Глотова руками, стояли в глубине дома. Табуреты, стол, пышущая жаром русская печь — все это сделано его руками. Он с удовольствием оглядел дом и про себя отметил — чище стали жить. По середине пола ковылял на кривых ногах двухлетний мальчик и хозяйственно собирал с пола мусор и отправлял в рот.
— Брось! Тьфу! Тьфу! — кричала на него Хэсиктэкэ.
— Вырос, охотник, — улыбнулся Митрофан. — Но зачем же все в рот отправлять?
Он погрозил мальчику пальцем, вытащил кисет и неторопливо стал набивать трубку. Пиапон видел, что Митрофан чем-то озабочен.
— Не знаю, Пиапон, хорошая это новость или нет, — начал он говорить, раскурив трубку. — Наши ссыльные, те, которые все время твердили: «Убить нужно супостата! Стрелять!» Они рады. Но отец, когда услышал эту весть, сильно разволновался. Слег. Болеет старик. Не один он разволновался, многие волнуются.
— Что случилось, говори яснее! — потребовал Пиапон.
— Царя не стало.
— Умер?
— Нет, ушел, отказался от власти.
— Сам отказался? — удивился Пиапон.
— Дождешься, чтобы сам отказался. Заставили.
Пиапон помнил рассказ Павла — Кунгаса о злодеяниях царя и никак не мог понять, почему разволновался старик Колычев при известии о его свержении. Об этом он и спросил Митрофана.
— Как не понимаешь? — ответил Митрофан. — Он всю жизнь верил царю. Ты же знаешь, нам всем говорили: бог на небе, царь на земле. И вдруг без царя остались…
— Ты тоже волнуешься, что ли?
— Я? — Митрофан задумался и ответил: — Отец заболел — это волнует. А царь? Что царь? Умные люди говорили, не будет царя — жизнь станет лучше, всяких дармоедов-нахлебников не станет. Глотов Павел да его друзья говорили, свергнем царя — война закончится. Мне что царь? Я о сыне думаю, об Иване. Кончится война — сын вернется домой. Где-то там с германцами воюет.
Вот с того теплого мартовского дня все и началось, что ни день — новости? Одна интересней другой. В Хабаровске, в Николаевске, на Сахалине, во Владивостоке (города-то какие, не выговоришь даже) менялись власти, народ волновался. А война все не кончалась, говорили, что новые люди у власти не хотят кончать войну, они хотят воевать до победы. Теперь говорили, чтобы закончить войну, надо изгнать тех людей у новой власти и захватить власть рабочим и крестьянам.
Пиапон часто выезжал в Малмыж, слушал эти известия, и голова его пухла от всяких мыслей. А тут еще Митрофан с Надеждой совсем перестали получать письма от сына, и Надежда сохла с горя.
— Вот вам и жизнь без царя, — твердил старый Колычев, — Все пошло прахом без самодержца нашего. Это что, еще натерпитесь, помяните мое слово. Бог на небе не потерпит…
Пиапон совсем растерялся, он ничего не мог понять, что происходит вокруг, и никто толком не мог ему объяснить. Пиапон нутром чувствовал, что на земле поднялась невиданная пурга, она крутила снежные вихри, и снежная крошка слепила людям глаза, вой пурги сводил людей с ума. Нет, не совсем так, не снежные вихри крутила пурга, крутила она человеческие жизни, человеческие судьбы. Все, что слышал Пиапон, было не понятно, не ясно. Даже то, что происходило в семье Колычевых, было не ясно. Старик Колычев стоял за царя горой и молился за него, сын его Митрофан против царя, а сын Митрофана — Иван воюет с германцами. Знает ли он за что воюет? Может, знает: он среди грамотных людей находится. Вот и разберись, в семье трое мужчин, и все по разному пути идут.
Пиапон смотрит на медленно движущиеся льды по середине Амура и думает, что как бы ни был могуч Амур, все же он вынужден будет сдаться морозам, какая бы пурга не поднялась на земле, она прекратится когда-нибудь и наступят ясные, солнечные дни. Может, сейчас уже установилось спокойствие на земле, закончилась война, наладилась жизнь, сын Митрофана возвратился домой. Все может быть. Но пока Амур не встанет, Пиапон так и будет находиться в неведении.
Томился неизвестностью и Богдан. Он уже несколько раз порывался сходить на лыжах в Малмыж, но каждый раз его удерживал Пиапон: лед на протоке был тонок и было опасно пробираться по нему.