Образовался фронт с направлениями: Гродековское, Полтавское, Камень-Рыболовское.
Амур бунтовал. Амур неистовствовал, он грохотал, подобно весеннему грому, рвал огромную толщу льда и нес ее на своих плечах. Все вниз, все вниз. Амур бушевал, он походил на зверя, который отлеживался всю зиму, но теперь, почуяв весну, поднялся на ноги и ни с того, ни с сего начал крушить, ломать все вокруг. В этом было что-то зловещее, непостижимое.
Мимо лодки, в которой сидели Богдан с Хорхоем, неторопливо плыли большие глыбы льда со следами санных полозьев, черные, обсыпанные глиной. Странно было смотреть, как на середине Амура, зажатые со всех сторон, вздымались огромные льдины, будто рвались к небу, просили у неба помощи. Шла непонятная, неведомая борьба. Из-за чего? Будто этим льдинам не хватало места на широкой груди Амура. А всю зиму они спокойно спали на этой же груди, и все умещались…
Весной Богдана охватывало всегда какое-то непонятное состояние, ему хотелось совершить что-то необычное, неслыханное, и он чувствовал, что для этого у него хватило бы силы и мужества, потому что сами небо и солнце, земля и вода вливали в его тело эту силу.
— Хорхой, ты слышал? Старики говорят, если пальцем покажешь на льдину, то она протаранит тебя, лодку, снесет дом, — сказал Богдан. — Слышал?
— Слыхал, — баском ответил Хорхой.
Он сидел на корме лодки и тоже смотрел на бегущие льдины.
— Тогда смотри, вон та большая льдина с ветками тальника, — Богдан показывал указательном пальцем. — Вот, вот, налезает на другую льдину.
— Ну и что?
— Ничего, я пальцем ткнул в нее. Она должна протаранить меня, лодку мою и дом. Ну, пусть таранит. Давай, тарань! А она плывет дальше и не вернется назад.
Вдалеке раздался выстрел.
— Есть! Если дедушка выстрелил, то будем есть утятину, — сказал Хорхой. — Наверно, штук пятнадцать убил.
— Нет, двадцать.
— Двадцать так двадцать.
— Патронов у него мало, он будет стрелять только тогда, когда столько уток, что негде дробинке упасть. Поехали, все равно нам не рыбачить сегодня. Дед оставит нам уток в землянке, на берегу залива.
Молодые охотники столкнули лодку и осторожно стали продвигаться по разводью. Вокруг них то тут, то там всплывали донные льды, серые от песка, похожие на диковинные рыбы. Всплывали маленькие, чисто-голубые льдинки и тут же рассыпались в нежном звоне на мелкие кусочки. Льды прижимали лодку к берегу, разводье так суживалось, что лодка кое-как могла впритирку пройти между ними. Хорхой молчал, насупившись. Он веслом отталкивал лед, суетился. Когда небольшой кусок донного льда ударил в борт лодки, он сказал:
— Храбрый нашелся, пальцем тычет.
— Это же не та льдина, та была огромная, — ответил Богдан.
— Вместо той — другие ударят, нечего было тыкать.
Лодка пробилась в широкое разводье, которое привело друзей в протоку, свободную ото льда, а оттуда в залив, где стояла землянка. Здесь было тихо и спокойно. Тишину нарушал только свист крыльев пролетавших уток. Богдан задумчиво смотрел на стаи уток.
Перед отъездом он чуть не поссорился с Хорхоем, который пристал к отцу и к нему, требовал пороху и дроби для охоты на уток. Каждая щепотка пороха теперь дорога, кусок свинца дороже такого же куска серебра. Этого Хорхой по молодости не понимает. Сколько лет уже прошло, как начались затруднения с боеприпасами, с продовольствием. Теперь самое тяжелое время года. В тайгу не доберешься. В Амуре ничего не поймаешь. Люди в стойбище голодают. Женщины и дети болеют и умирают. Вот почему охотники выезжают на Амур, не дождавшись, когда он очистится ото льда. На разводьях возле берега сейчас должны ловиться сазаны. На сазанов не требуется драгоценного пороха и дроби.
Все мужчины стойбища сейчас на Амуре, кому подвалило счастье, тот уже с пол-лодки, а то и целую лодку сазанов успел начерпать. А Богдан с Хорхоем вынуждены отсиживаться в тихом заливе.
«Ничего, не надо только унывать, не удалось сегодня закинуть сеть, закинем завтра. Удача придет», — думает Богдан.
— Ты чего приуныл, Хорхой? — спросил он. — Утки не дают покою? Пойдем в землянку, найдем там уток и сварим.
Юноши подтянули лодку и поднялись по обрыву в землянку. У входа в землянку висела связка уток.
— Ну, что я говорил тебе! — торжествовал Богдан. — Двадцать две штуки.
— Говорил, говорил, — проворчал Хорхой, снимая связку. — Когда сам подстрелишь, вкуснее.
Хорхой начал ощипывать уток, а Богдан разжег костер, повесил на тагане котел. Вдалеке раздались выстрелы. Богдан, не считая выстрелов, знал, что у Пиапона всего десять зарядов, что он завтра утром привезет не меньше двухсот уток. Юноша знал озера, где кормились утки, на этих озерах всегда обильно было корму и садилось столько уток, что не находилось места опоздавшей стае. Пиапон охотился на этих озерах.