— Я всегда учил вас быть честными. Признавать свою вину очень тяжело, но кто признается честно, тот преодолевает самого себя. Это делают только сильные, мужественные люди.
Пиапон не тронул ни дочь, ни жену, он молча простил их. Узнав об этом, охотники изумились.
— А что оставалось ему делать? Несколько лет прошло, внук уже на ногах. Задним числом умным стать? — говорили одни.
— Если бы он и сразу узнал о беременности дочери, все равно не стал бы ее трогать, — твердили другие.
— Какой-то он непонятный, загадочный человек, — говорили третьи.
— Все же он правильно поступил, человек в наше время дорого стоит, — поддерживали Пиапона его друзья.
Долго еще велись разговоры о непонятном поступке Пиапона: одни соглашались с ним, другие удивлялись, третьи ругали, но никогда не напоминали ему о его позоре. Только теперь перепившие рыбаки впервые высказались в открытую.
Пиапон отошел от рыбаков на несколько шагов и услышал сзади пьяные выкрики, шум. Он обернулся и увидел, как Калпе с Богданом вступили в драку с рыбаками.
— Мы не дадим в обиду его! Не дадим! — кричали они.
Пиапон вернулся к ним, расшвырял в разные стороны дравшихся и увел Калпе с Богданом.
— Меня защищали? А чего меня защищать? — спросил он.
— А чего они оскорбляют? Я им глотки вырву! — закричал Калпе.
— Меня не надо защищать, лучшая моя защита — это молчание. Поняли? А ты, Калпе, с этого дня больше не пей. Иди, отоспись. Ты чего полез драться? — спросил Пиапон Богдана, когда Калпе удалился в свой хомаран.
Богдан шел рядом с Пиапоном, высокий, стройный, с обветренным возмужавшим лицом.
— Не вытерпел, дед, — ответил он, опуская голову.
— Ты же умный, понимаешь, что кулаками защищать меня — это глупо.
Богдан мог бы ответить ему, что не одного его защищал он, что вступился за Миру. Как же не заступиться за любимую?
— Не вытерпел, — хмуро повторил он.
— Иметь выдержку — это тоже хорошо. Когда станешь дянгианом-судьей, она тебе очень пригодится.
— Не стану я дянгианом.
— Почему?
— Не знаю. Только не быть мне дянгианом. Я считаю, что Заксоры поступили несправедливо. Если бы я был судья, то защитил бы Гейкеров.
— Выступил бы против своего рода?
— Не совсем так, я потребовал бы, чтобы Заксоры уплатили больше, потому что они убили человека и платят за убитого, а не покупают живую горбунью.
Пиапон задумался.
— Ты, наверно, прав, — сказал он. — Но на суде ты слушаешься решения совета рода, стоишь за свой род. Какой же ты дянгиан рода, если пойдешь против интересов рода?
— А зачем мне слушаться этого совета, если он принимает несправедливое решение?
— Но ты дянгиан рода.
— Вот потому я и не хочу быть дянгианом рода, где старейшина…
Богдан не досказал своей мысли, но Пиапон и так понял его и усмехнулся:
— Старейшина тоже слушается большинства старших.
— Ты тоже согласился, чтобы Заксоры уплатили шестьдесят рублей?
— Я был один, — Пиапон нахмурился. — Вырастешь и поймешь еще, как плохо бывает на душе, когда находишься среди людей и все же одинок. Люди кругом, а ты один.
Богдан еще не понимал этого, он был слишком молод, а молодость не признает одиночества, молодость без дружбы, без единомышленников, что река без воды.
Прибежал Хорхой, позвал Пиапона и Богдана закидывать невод. Наступил короткий отдых. Пиапон ушел к себе в хомаран.
Мимо Богдана прошли Хэсиктэкэ с Мирой, они несли тяжелую корзину с кетой. Богдан бросился было помогать им, но остановился, сделав шаг, густо покраснел — ему показалось, что все рыбаки смотрят на него, все заметили его любовь к Мире. Он огляделся и, не увидев никого, облегченно вздохнул.
Женщины подходили к своему хомарану, Богдан провожал их взглядом. Мира изогнулась в пояснице, маленькие ноги ее утопали в песке. Ей было тяжело нести корзину.
«Милая, родная Мира», — прошептал Богдан.
Женщины скрылись за хомараном. Богдан сел на песок и стал наблюдать, как забрасывали невод Полокто с сыновьями. Но мысли юноши совсем были далеки от Полокто и его сыновей — Богдан думал о Мире. Перед его глазами все еще маячила фигурка молодой женщины, такая дорогая, такая милая. Богдан закрыл глаза, и тотчас же появилось круглое красивое лицо Миры с грустными глазами.
«Я бы тебе не дал грустить, — прошептал юноша, — Ты бы была счастлива, была бы весела». Богдан давно может жениться, у него много дорогих шкурок соболей, енотов, лис, выдры — хватят даже на два тори. «Если ты сам не находишь невесту, то я разыщу», — предложил ему однажды Калпе. «Я хочу, чтобы в большом доме появилась молодая женщина», — говорила Агоака.